Реинкарнация АУ: Ощущение того, что он ее знает возвращается снова. Лишь единожды, но слишком верно. Посреди ночи, когда они пересекаются в пустом тренировочном зале, когда она бьет грушу голыми руками, даже не замотав их в бинты, когда у нее на костяшках кровь проступает.
i.
В ноздрях запах пороха, хотя в штабе и не должно пахнуть. Он пиджак отряхивает, слой пепла невидимый, этого слоя пепла не существует. Работа вокруг замирает, вынужденные построения-выправки его раздражают, но так нужно. С высоким постом приходит и необходимость соблюдать все эти формальности; а ему руки тяжелые папки оттягивают.
Освещение керосиновое в основном, штаб больше на бункер походит; но за несколько дней отсутствие света не кажется больше чем-то неестественным. Не пугает, не раздражает. Света просто нет, а он все так же просыпается в пять утра, ложится спать в двенадцать. Вроде даже умудряется высыпаться; с холодной уверенностью и расчетом отдает распоряжения по защите штаба, по защите корпуса, по хлипкой, почти не существующей безопасности отрядов, выброшенных на фронт в сотне километрах.
Ее приводят ровно на пятый день пребывания в штабе.
Вталкивают в его кабинет, толкая в плечо. И сначала он видит военную форму, по-солдатски прямую спину (от удара в плечо она не падает, лишь вперед на пару шагов), а потом из волос выскальзывает шпилька, слишком громко ударяет об пол и звенит, и он видит длинную прядь светлых, практически белых волос.
— У нас в отряде проститутка завелась, сэр.
— Паскуда, я тебе мозги вышибу, — она замахивается; и он не видит ладонь, он видит кулак и по жесту понимает: она знает, как бить. Ее скручивают, а до него слова доходят с опозданием на секунды полторы.
— Еще до вас было постановление не отправлять проституток…
— Вот говноед, — у нее смех хриплый, будто прокуренный. — Я солдат, сукин ты сын.
— … в горячие точки, мужикам не до этого, а гражданские жертвы нам не нужны. Трибунал соберется за пару часов, но нужно прямое распоряжение.
— Под трибунал за то, что я отдаю долг своей стране? Блядский кусок дерьма, вы все здесь сукины дети! Вы даже ножа в руках никогда не держали!
Она вывернуться пытается, ударить, но бьет только по ногам, вызывая простое противодействие — ее швыряют вперед, он смотрит пристально, непроизвольно из-за стола встает, когда она едва ли не головой в этот стол прилетает.
— Мы решим вопрос до трибунала, — просто и ясно.
У нее глаза разного цвета — это первое, что он замечает, когда она поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. И запекшаяся кровь на виске. Тонкие губы, сжатые в жестокую линию.
— Из всей вашей вшивой своры никто не видел кровь. Если вы не хотите защищать свою страну и мир, то это сделаю я.
Он рукой жест делает, чтобы вошедшие солдаты их оставили. И тихо закрытая дверь совсем не меняет ее тона и жесткости во взгляде.
— Если сражения за свою ебаную страну приравниваются к проституции, то я буду последней блядью. Собирайте свой ебучий трибунал!
Он руки на груди складывает. Смотрит на нее и ничего не говорит. Пять секунд, десять. Она взглядом начинает бегать по его лицу, по пространству вокруг. Понять не может, где реакция. Где то, ради чего ее сюда притащили.
— Нет, ты продолжай. Мне правда интересно послушать.
И после паузы:
— Женщина с оружием в руках — это что-то новое.
— Зато я не ссаный трус, сидящий за столом в теплой комнате, когда дети и старики умирают.
У него на губах улыбка, а смех выходит непродолжительным, но почти что добродушным. И от этого на ее лице еще больше непонимания.
— Созывай свой сраный трибунал.
— Оружие в руках научилась держать, а субординацию не соблюдаем? Женщина и война — вещи несовместимые.
И это злит только сильнее; она по столу руками ударяет, хватает резко за рубашку. Быстрее, чем он успевает среагировать прикладывает его головой о стол, к шее перьевую ручку прижимает.
Он только смеется.
— А ты хороша.
— Я могу тебя убить, никто даже спасти не успеет. Знаешь, сколько времени нужно на смерть от повреждения сонной артерии? — хватка у нее крепкая, совсем не женская. И он почему-то совершенно верит в ее слова, но не пытается сопротивляться. — То-то и оно. Женщина может быть не только шлюхой на войне.
Чувствует, как перо ручки давит на шею; и совсем четко понимает, что, если бы она и правда хотела, она бы это сделала.
— За предательство родины и расстрелять могут, — произносит и взгляд на нее скашивает.
— Плевать. Это вы предаете родину, а не я.
— Я не пущу тебя под трибунал.
— Что?..
— Я не пущу тебя под трибунал. Если хочешь, можешь закончить начатое.
И она медлит всего несколько секунд; а потом выпускает.
Он поднимается, поправляет на себе рубашку и руку к ней протягивает открытой ладонью. Она перьевую ручку лишь сильнее сжимает, он снова смеется. Губы растягиваются в широкой улыбке, и он смеется.
— Меня обыскали, изъяли все оружие. Поэтому это — мой гарант безопасности, — говорит она. — От скотов, считающих, что на войне женщина может быть только блядью.
Чем больше она говорит, чем больше времени проводит в этом помещении, слабо освещенным керосинками, тем больше он видит — у нее такой внутренний стержень, что многим солдатам до нее не дотянуться, как бы ни старались.
Он за стол садится и рукой указывает ей на стул напротив.
Опаски не видит. Страха не видит. У нее взгляд прямой и уверенный в себе.
— Я постою.
— Имя у тебя есть? — спрашивает.
