— Не волнуйтесь. Конечно.
— Еще бы мне не волноваться. Речь идет… Алло?
Он уже повесил трубку. Я дал «отбой».
— Что там? — спросила Лорна.
— Ничего.
Надо было сменить тему.
— Слушай, когда вернешься в офис, позвони Джули Фавро и попроси ее прийти завтра в суд.
— Кажется, Эллиот не хотел привлекать консультантов?
— Ему не обязательно знать об этом.
— Тогда как ты собираешься ей платить?
— Спишем на общие расходы. Какая разница? Если надо, заплачу из своего кармана. Она мне нужна, и плевать, что думает Эллиот. Я уже отклонил двух кандидатов, а завтра, видимо, потрачу все свои отводы. Мне пригодится ее помощь на финишной прямой. Просто скажи ей, что судебный пристав запишет фамилию и позаботится о том, чтобы устроить ее в зале. Пусть сядет на галерее и не подходит ко мне, пока я с клиентом. А если случится нечто важное, может присылать мне сообщения.
— Хорошо, я ей позвоню. С тобой все в порядке, Микки?
Наверное, я очень быстро говорил или обливался потом. Лорна заметила, как я взбудоражен. Меня слегка трясло — может, из-за истории с репортером, или потому, что Босх повесил трубку, или просто до меня стало доходить, что вот-вот произойдет событие, к которому я готовился целый год. Судебный процесс, свидетели, допросы…
— В порядке, — резко ответил я. — Просто проголодался. Ты же знаешь, что со мной бывает, когда я голоден.
— Да, конечно. Понимаю.
На самом деле я не был голоден. Мне вообще не хотелось есть. Я чувствовал, как на мои плечи наваливается гигантская тяжесть. Ответственность за будущее человека.
И этим человеком был не мой клиент.
На следующий день отбор присяжных продолжался больше десяти часов. Настоящее сражение. Я и Голанц в ярости набрасывались друг на друга, выискивая слабые места и безжалостно выбрасывая каждого, кто мог принести пользу противной стороне. Мы перебрали почти всех имевшихся в резерве кандидатов, клетки присяжных в моей таблице-папке были уже в несколько слоев обклеены стикерами. После обеда у меня осталось всего два немотивированных отвода. Голанц, поначалу действовавший осторожно, вскоре обогнал меня, сохранив лишь один заряд. Битва завершалась. Состав коллегии почти определился.
К трем часам дня список присяжных включал адвоката, компьютерного программиста, двух новых почтовиков и трех пенсионеров, а также профессиональную няню, специалиста по обрезке деревьев и художницу.
Из первоначальной дюжины осталось два кандидата: инженер на седьмом месте и пенсионер — на двенадцатом. Оба как-то ухитрились удержаться в списке. Оба были белыми и, как мне казалось, держали сторону обвинения. Нет, они не высказывали явную симпатию прокурору, но в своей табличке я пометил их синими чернилами как людей, холодно относившихся к защите. Впрочем, данная тенденция была едва заметной, поэтому я до сих пор не использовал против них два драгоценных вето.
Разумеется, в финальной стадии я мог бы избавиться от обоих, но существовал определенный риск. Ты выбиваешь «синего» кандидата, а на его место приходит «ультрамариновый», куда более опасный для твоего клиента. Вот почему результаты отбора часто трудно прогнозировать.
Последней в коллегию попала художница, занявшая одиннадцатое место, после того как Голанц своим девятнадцатым отводом устранил местного сантехника, которого я пометил ярко-красным. Отвечая на вопросы судьи Стэнтона, женщина рассказала, что живет в Малибу и работает в студии на Пасифик-Ошн. Она любила акриловые краски, изучала живопись в Институте искусств в Филадельфии и приехала в Калифорнию за «хорошим светом». По ее словам, у нее не было телевизора, а газеты она читала очень редко. Поэтому женщина ничего не знала о громком преступлении, случившемся полгода назад недалеко от того места, где она жила.
С самого начала я стал делать на фамилии художницы красные пометки и чем дальше, тем больше радовался тому, что она оказалась в списке присяжных. Голанц совершил тактическую ошибку: убрал сантехника предпоследним вето, а взамен получил присяжного, еще более непригодного для прокуратуры. Теперь ему придется или оставить его в списке, или израсходовать последний выстрел, рискуя снова получить скверную кандидатуру, которую он уже не сумеет отклонить.
Судья Стэнтон закончил, и очередь перешла к юристам. Голанц начал первым, забросав художницу вопросами и надеясь, что кандидатка продемонстрирует недобросовестность или пристрастность, которая позволит исключить ее по конкретным основаниям и сохранит ему возможность последнего отвода. Но женщина держалась очень хорошо, отвечая искренне и непредвзято.
Пока Голанц занимался своим делом, в кармане у меня завибрировал телефон. Не вынимая трубку из-под столика, я взглянул на экран. Джули Фавро прислала сообщение: «Ее надо сохранить».
Я немедленно ответил: «Знаю. Как насчет 7, 8 и 10? Кого убрать следующим?»
