— А вы, наши славные фотокорреспонденты, наследники военных фотокоров! Что здесь, в этой кофейне-гадючнике делаете? Почему не снимаете? На улицах вершится история, но вам плевать! Правы те, кто КПСС сейчас трясет, как грушу: разъелись вы на коммунистических харчах! Дармовых, потому что платили вам не за мастерство, а за ваши сраные допуски, за ваши «анкетные данные».
Леонид стоял рядом с нею с каменной физиономией. Но она своим обостренным в такие мгновения взглядом засекла, как он небрежно, словно бы машинально сдвинул вниз замочек «молнии» на куртке.
— А члены редколлегии! — уже почти кричала Настя. — Вы обязаны сейчас думать, а не бояться! Каким будет вечерний выпуск? Вы за танки или против них? Да что я говорю, кто из вас под танк ляжет? Вы-ы, интеллигенты, особая порода, а танки пусть быдло, то бишь народ, останавливает!
Она наконец высказалась, излила переполнившую её ярость — ко всей этой подленькой редакционной шушере, паразитировавшей при коммунистическом режиме, а теперь за чашкой кофе выжидавшей, кто возьмет верх в яростном столкновении непримиримых сил. Классик был не прав, когда утверждал, что пролетариат борется, а буржуазия крадется к власти. Сейчас боролся не пролетариат, а просто самые разные люди, и к власти не крались, а выжидали момент, чтобы подхватить её, выпавшую из рук партии — идейного дистрофика.
— А товарищи коммунисты, — выпалили Настя напоследок, — наверное, побежали сдавать партийные билеты…
В кофейне, действительно, никого не было из твердолобых партийных активистов редакции.
В кофейне стояла гробовая тишина. Настю никто не перебивал, не раздалось ни одного возмущенного возгласа. Лишь когда она выговорилась, выдохлась, один из «золотых перьев», получивший известность очерками о нравственности, так называемыми «моралите», спросил:
— Вы-то сами за кого, Соболева?
— Я — за себя и свою профессию, — ответила она уже спокойнее. — Пусть её называют второй древнейшей, но и проститутке надо повертеться, чтобы быть на плаву…
Первым опомнился Фофанов. Он все-таки был мужичком, четко ориентировавшимся в обстановке, не без ума, и монолог Насти помог ему отработать мысль, неясно мелькавшую в тумане экстраординарных обстоятельств. Мысль была простенькой, как облупленное яйцо: сейчас или никогда… Он поднялся со своего места и внушительно — это он умел — произнес:
— Соболева во всем права. Глаша, — это он буфетчице, — больше никаких коньяков нико-му! Коваленко здесь?
— Здесь я.
Коваленко был заведующим редакцией, проще — завхозом.
— Увидишь в каком-нибудь кабинете распивающих, закрывай снаружи на ключ и зови меня — разберемся.
Он уже шел к выходу.
— Членов редколлегии прошу собраться у меня, секретариат жду через тридцать минут с планом вечернего выпуска и макетом.
Фофанов задержался возле Насти, жестко сказал:
— Соболева, зайдите ко мне.
Он перехватил презрительный взгляд Насти и мягче добавил:
— Пожалуйста.
О Фофанове в редакции поговаривали, что он все знает и все замечает, в редакционных интригах плавает, как рыба в чистой водичке. Конечно же, он обратил внимание на Леонида и довольно бесцеремонно спросил у Насти:
— А это кто?
— Мой телохранитель, — с двусмысленной улыбочкой ответила Настя. Что ему объяснять, пусть думает то, что думают в таких случаях — очередной приятель. Вот и Ленка Ирченко засветилась от радости: у Соболевой, оказывается, есть мужик и её личным отношениям с Фофановым она не угроза…
— Алексей за бугром, а у тебя… хранитель тела, — с иронией прокомментировал Фофанов.
— Все, как у людей, — мгновенно отреагировала Настя. — Но зайти к вам, Юрий Борисович, сейчас не смогу, не с чем мне к вам заходить, надо разобраться сначала, хотя бы для себя…
— Ладно, — Фофанов сделал вид, что его вполне устроило объяснение Насти. — Встретимся позже. — И совсем уже уходя сказал:
— Спасибо, Настя, что встряхнула. Не вовремя мы расслабились…
Вместе с Леонидом она поднялась к себе в кабинет. Леонид молчал, и она не совсем понимала, одобряет он её или осуждает.
В кабинете достала справочник правительственной связи — бордовую книжечку с пометкой «для служебного пользования» и номером экземпляра — открыла на букву «я», подвинула к себе ближе «вертушку», набрала номер.
Ей ответили:
— Аппарат товарища Янаева..
— Могу я поговорить с товарищем Янаевым?
— У него сейчас совещание. Кто вы, что ему передать? — помощник Янаева добросовестно выполнял свои обязанности.
«Не называйте себя», — торопливо шепнул ей Леонид.
— Я журналистка, брала у товарища Янаева интервью и хотела бы переговорить с ним.
— Как вам перезвонить?
«Вертушка» — аппарат правительственной связи с гербом СССР на диске набора — работала отлично, голос собеседника разносился по кабинету.
Леонид отрицательно покачал головой, и Настя его поняла:
— Я ему перезвоню… Попозже…
Ее спутник дал знаком понять, что Настя поступила правильно, не назвав себя, хотя оба и понимали, что звонок где-то «там» зафиксировали и уже знают четырехзначный номер «вертушки», с которой он раздался.
Настя быстро приготовила кофе — танки танками, а жить надо.
— Могу и коньяк предложить, у меня есть, но…
