— Это точно, — сказал Максимов. — Тут вы совершенно правы. Вот когда я работал, у меня в училище таких подонков, какие сейчас по улицам бегают, не было. Я за ними смотрел: если кто-то начинал гнуться в ту сторону — тут же это дело пресекали. И не так, допустим, чтобы я пришел, наорал или родителей вызвал — нет. Коллектив воздействовал. Хотя сейчас это и кажется странным и глупым… Коллектив? Слыхали, мол, это отросток коммунистической идеологии? Ничего подобного! Никакой идеологии… — Максимов потянулся к бутылке и разлил водку по рюмкам. Аля быстро схватила свою и поднесла к губам:
— За вас! За педагогов! Вы — героические люди.
— Да ладно, подумаешь, — возразил Николай Николаевич. — Никакого героизма. Обычная жизнь.
— Чо вы говорите — обычная жизнь? Детей воспитывать — это, конечно, с одной стороны, обычная жизнь. Если своих. А чужих, незнакомых — это уже настоящий героизм! Это такая ответственность! Я бы никогда не смогла такую ответственность на себя взять. Вот выросли эти бандиты молодые — кто виноват? Воспитатели виноваты — больше некого винить, ведь бандитами не рождаются! Здесь — или родители, или учителя. Где-то не доглядели, где-то что-то пропустили… И вот вам пожалуйста — результат не заставил себя ждать! Ваши-то воспитанники, я думаю, вряд ли в бандиты пошли?
— Кто знает, — как оно повернется? — покачал головой Максимов. — Я старался, чтобы они нормальными людьми выросли.
— Да-а… А сейчас вы, значит, безработный?
— Практически — да. Можно так сказать. То одно, то другое…
— Но видите, вот вы же все-таки не опустились! Выглядите — вон как хорошо. И одеты прилично. Значит, можно — если внутри у человека заложена эта порядочность, это стремление, этот порыв…
— Ну что вы, — вмешался Карпов. — Аля! Какой порыв?!
Максимов напрягся. Не хватало еще, чтобы Толя сейчас рассказал о том, чем они занимались последние несколько лет… Ни за что на свете он бы не признался этой Але в своих подвигах — в своей настоящей, полностью растворенной в питерском криминале жизни!
— Да, если хотите, Толя, то — порыв! В наше-то время это так сложно — не сломаться, или, как сейчас говорят, не прогнуться, остаться человеком, остаться верным своим принципам…
— Стараемся… — невнятно пробормотал Максимов.
Тема, которую развивала Аля, была ему одновременно и неприятна, и жутко притягательна. Максимов все время боялся «проколоться» — хоть намеком, хоть неосторожным словом дать понять этой женщине (которая явно «не от мира сего»), что он-то и есть типичный представитель «прогнувшихся», «сломавшихся». Человек, ушедший из нормальной жизни в жуткий, грязный зверинец, который газеты с пафосом именуют «криминалитетом», тот самый «бандит», хоть и не своей волею ставший таковым.
«А что значит — не своей волей? — думал он. — Разве меня под дулом пистолета заставляли войти в банду? Ничего подобного! Денег предложили. И работу непыльную. Ночной администратор… Правильно, и думал ты, чудак, что никаким криминалом заниматься не придется, что все равно — кто-то ведь должен работать ночным администратором. Вполне, мол, нормальная человеческая профессия. Успокаивал себя, сука: везде бандитские «крыши», и все равно, как ни крути, с ними придется сталкиваться в любом виде деятельности… Ну вот и оказался в полном говнище! Сам виноват, сам. Конечно, и «прогнулся», и «сломался». О чем тут спорить?»
Следовало как-то уйти от опасной темы — Максимов хорошо знал, что долго он не продержится: слишком крепко в него въелись все эти словечки, обороты речи, характерные для нынешней «братвы». Да и говорить-то им сейчас о чем?
Единственная тема, которая по-настоящему волновала его в данный момент — убийство Григорьева. И еще то, каким боком оно с ними связано. Что связь тут прямая, он не сомневался.
Еще бы! Григорьев позвонил, предупредил их о неизвестной опасности — и через какие-то несколько минут был застрелен, причем профессионально, чисто. Судя по всему, очень близким своим знакомым.
Вряд ли такой опытный мент, как Григорьев, стал бы ночью открывать дверь кому попало. Это — либо действительно хороший знакомый, либо исключительный профессионал, способный проникнуть в квартиру без единого звука, так, чтобы не спугнуть хозяина раньше времени.
— Не грустите, Коля, — по-своему истолковала молчание Максимова Аля. — Не грустите! Грустить — это последнее дело. Не стоит горевать, что бы ни случилось в жизни. Этим ведь ничего не исправишь. Даже если погибает друг… Вы уж извините, что я со своими дурацкими советами к вам лезу, но, право, слезами горю не поможешь. А лучшее, что мы можем сделать для ушедших, это жить достойно. Делами своими доказывать, что живем не зря… Я, знаете ли, каждый раз, когда кто-то из моих близких уходит, чувствую: моя ответственность возрастает! Как бы его доля ложится на меня. Если, конечно, это был близкий мне человек. Я словно бы и за него должна теперь жить. За себя и за него.
— За того парня… — покачал головой Карпов.
— Именно. Именно так! И напрасно вы, Толя, иронизируете, — мягко сказала Аля. — В этом есть… В этом заложен очень большой смысл!
