Движением, взятым из собственного видения, Афанасий Иванович освободил шею от шелковой парижской удавки. Грудь его вздымалась, капли пота наперегонки бежали по бледным щекам. Но заговорил не он, а профессор.
– Доброе утро, – проскрипел тот, появившись из-за куста. Он не был расположен шутить, но счел, что светский человек, внезапно застав кого-либо за тайной беседой, обязан разрешить микроскопическую неловкость ситуации какой-нибудь шуткой. Пусть и банальной. – О чем секретничаем в такую рань?
– Вовсе мы и не секретничаем, – непреднамеренно солгала Настя.
Но профессор не обратил на ее ответ внимания. Он молча проследовал на встречу с истребительницей фарфоровых хронометров.
– Идем, Настя, идем. – Афанасий Иванович вновь вцепился во все тот же рукав.
– Отпустите, дядя Фаня. Почему я должна идти в сарай? Вы сегодня какой-то… – Посмотрев в лицо дядюшки, она не закончила возмущенную речь и даже почувствовала, что ее возмущение замещается другим чувством. – Ну, ладно, пошли. И отпустите рукав. Ей-богу, смешно выглядит со стороны.
– Хорошо, хорошо, только скорей!
Василий Васильевич был занят своим раздражением в адрес профессора; Марья Андреевна – поправлением постели Тихона Петровича; Груша – осколками часов; Зоя Вячеславовна и Евгений Сергеевич – неприятною беседой; Калистрат – ехидным наблюдением за притворщиком Авдюшкою; Саша Павлов и Галина Григорьевна – сном. Некому было обратить внимание на чудовищное по своей подозрительности дефилирование странной парочки в сторону каретного сарая. Впрочем, один герой забыт в перечислении.
Отодвинув задвижку, Афанасий Иванович образовал довольно узкую щель, пропустил внутрь Настю, самым преступным образом огляделся, нет ли свидетелей, и скользнул следом за девушкой.
Напряженно пыхтя, Афанасий Иванович расстегнул ремни, которыми крепился на запятках брички объемистый кожаный ящик для поклажи.
– Даже рискуя, может быть, показаться вульгарным вором, я решился на этот эксперимент. Вот, Настя, подержи крышку…
Бледные (от волнения) руки дяди Фани нырнули в темноту ящика…
– Вот…
…и извлекли оттуда нечто завернутое в тряпицу. Тряпица была тут же удалена, и к тусклому оку запыленного окошка были поднесены немецкие фарфоровые часы, только что погибшие на полу у двери Настиной комнаты. Они были в полной целости и сохранности и отличались от «тех» только тем, что молчали.
– Что это, дядя Фаня? – прошептала потрясенная Настя.
– Украл! Стащил! Уволок с полки тихо нынче ночью и запрятал в ящик!
– Я про другое.
– Про какое другое?
Не отвечая, Настя медленно села на подножку брички и медленно же обхватила голову руками.
– Что это происходит? Что тут у нас происходит?! Мне сейчас стало… – Она помолчала. – Мне сейчас стало очень вдруг жутко. Эти ваши… видения, а теперь часы.
Обессиленно опустившись рядом, Афанасий Иванович продолжал нянчить на руках необъяснимый феномен.
– Это, конечно, смешно, я понимаю. Может показаться, что я принял угрозы этого мужика всерьез, что я поверил, будто он меня через некоторое время зарежет в «розовой гостиной». А самое забавное, что немного действительно поверил. Поверил! Себе я говорил – когда крал часы, – что я это просто в качестве эксперимента. Ведь они мне виделись так отчетливо. Любопытно посмотреть, что будет, коли их удалить с полки, как это повлияет на видение. Хотел я даже, может быть, посмеяться над моим видением. И за это, кажется, наказан.
– Что значит наказан?
– Как бы тебе сказать… – Дядюшка тряпицею, укрывавшей часы, вытер лоб, загривок, шею. – Я считаю, что мне дан знак.
– Знак?
– Он. Мне сообщается, что западня, о которой мне дали представление двумя способами: при помощи угроз Фрола и моего видения, – эта западня много прочнее, чем я мог подумать.
– Какие слова – западня, знак…
– Можно, Настенька, и по-другому назвать, но только Зоя Вечеславовна показала, что мне не вырваться.
– Она просто не в себе, дядя Фаня, вы сами помните, как она упала тогда, с Фролом. Она несла их к себе в комнату, испугалась музыки и выронила.
Афанасий Иванович то ли закашлялся, то ли слишком саркастически засмеялся.
– Несла! Держала! Испугалась! А где она их взяла?! А, Настя? Часы лежали здесь, в ящике, с того самого момента, как я их украл, с четырех примерно часов утра. В три мне «привиделось» мое убийство, а в четыре я их украл. А потом мучился до восьми, стыдясь к тебе постучать. Я специально кинулся проверять, что с ними, и тебя захотел в свидетели. Потому захотел, что, в частности, боялся, что трогаюсь слегка рассудком моим. Все же очень сильное на меня произвела впечатление та сцена возле камина.
Настя, повинуясь смутному порыву, встала с подножки и отошла к окошку, поближе к свету и подальше от темноватых речей дядюшки.
– Не хочешь ли ты сказать, что Зоя Вечеславовна во всем этом как-то замешана?
– Я уже сказал это. Ты сама видела разбитые ею часы. Я только не знаю, как назвать ее участие, и начинаю содрогаться, когда размышляю над этим.
– Дядя Фаня, тебя стало трудно понимать.
