Из открытого окна подул ветерок, стало зябко, она поежилась и вздохнула: неприятно чувствовать себя обманщицей. Оскорбленное самолюбие – не повод для клятвопреступления. Она дала слово почти четырнадцать лет назад, когда нынешний Пий Второй был еще епископом Триестским, а она жила в монастыре. Епископ настаивал на том, чтобы сосуды с улиточной слизью перевезли в подвалы Ватикана. Он мыслил так: монастырь принадлежит церкви, следовательно, и все находящееся в нем имущество – неотъемлемое ее достояние. Вполне логично, но дело обстояло иначе, чем думал епископ: Анна не была Божьей невестой, пурпур не был ее приданым монастырю; чуть позже она станет невестой Лоренцо и принесет приданое ему, а пока тайна изготовления чудесной краски принадлежала ей одной, и девушка вовсе не собиралась делиться знаниями ни с кем. Но желание епископа – это все-таки желание епископа, и Анна клятвенно пообещала, что весь свой опыт красильщицы всецело посвятит церкви, выполняя задания по первому требованию. И ни разу не нарушила данного слова. Вступив на папский престол, Энеа Пикколомини стал время от времени поручать ей изготовление пурпурных чернил. Пузырьки с ними передавались из рук в руки в Ватикане.
С каждой встречей он смотрел на нее все пристальней и разговаривал все свободней. Она заслушивалась его вдохновенными рассказами о ветхозаветных временах, о торговцах из Тира, [12]плававших вдоль берегов Средиземного моря и привозивших пурпурную краску сарранус с берегов Палестины.
Анну и Пия Второго связал пурпур. Ей недоставало их прервавшихся встреч.
Она обернулась к Лоренцо, лежащему рядом. Спит или притворяется? Как он нуждается в защите! Но она не может спасти его от смерти в крестовом походе.
Они оба намертво связаны с королем поэтов, сделавшимся преемником князя апостолов.
Анна уселась в постели. За восточной горной грядой показались проблески солнца. Вспорхнул фазан, несколько раз взмахнул крыльями и опустился за кипарисами. Со скотного двора доносились мычание коров и голоса слуг. Поместье пробуждалось. На прикроватном столике лежала книга Леона Баттисты Альберти «Delia Famiglia». [13]«Повесть о двух влюбленных» Анна заперла в шкатулку и спрятала под кровать.
Лоренцо не приезжал так долго! За это время она научилась жить в своем собственном мире, существовать среди книжных героев. Лукреция из повести многому ее научила. Надо быть смелее. Надо быть самостоятельней. Ничего постыдного нет в дерзких прикосновениях к собственному телу.
И пути назад тоже нет. Ни для кого. Даже для Папы Римского. Энеа Пикколомини и Пий Второй обречены жить в вечном раздоре. Что написано пером, того не вырубишь топором, как к написанному ни относись.
Анна сомкнула веки. Перед внутренним взором предстало лицо человека, вынужденного скрывать свои чувства под пурпурной сутаной. Она знала: он неравнодушен к ней. И она к нему. Но в ее влечении нет ничего плотского: она любит его книги, их прямодушие и жизнеподобие. Он писал новеллы, как Мазаччо – картины, просто и ясно. Всё как в жизни. «Смотри, они крепко стоят на земле всей ступней, а не тянут носочки», – эти слова, сказанные им о фигурах на полотнах Мазаччо в Ватиканском дворце, можно отнести и к его собственным героям. Она узнавала себя в них.
Анна открыла глаза и взглянула на мольберт, укрытый покрывалом. Там, под белой холстиной – образ Агаты, написанный для алтаря его новой церкви. Она с вечера перенесла законченную работу в спальню, чтобы сорвать покрывало сразу же, как только солнце позолотит вершины гор, – и когда лучи упадут на грудь великомученицы, ее соски приобретут сначала зеленый цвет, потом голубой, потом покраснеют и, наконец, станут пурпурными.
Пий Второй начал свои апостольские визиты в апреле с пышной церемонии въезда в Витербо. Гонцы с письмами от Лоренцо прибывали в поместье еженедельно. Муж подробно описывал времяпрепровождение Палы Римского и его свиты. Каждый раз, вскрывая очередное послание, Анна ожидала приглашения присоединиться. Этого не случилось. Зато что ни ночь стала являться, святая Агата. По утрам Анну била дрожь от ночных видений. Когда день кончался, великомученица приходила снова.
И вот картина завершена, труд окончен. Анна смотрит на солнце, все выше поднимающееся над горным хребтом.
Когда она двинулась к мольберту, Лоренцо окликнул ее. Но Анна и не подумала откликнуться. Сорвав покрывало, она повернула мольберт так, чтобы Лоренцо мог видеть великомученицу, и тут лучи солнца потоком хлынули в окно.
Муж приподнялся, облокотившись на подушки.
– Это святая Агата, которая предпочла Бога земному жениху, – сказала Анна.
Средоточием картины была грудь святой. Не отбрасывая тени, Агата стояла на фоне глинистого склона. Со спины ее обхватывал мужчина. Одной рукой он сжимал ее правую грудь, словно лаская, а другой
– Как странно, – прошептал Лоренцо, – не поймешь, чего в твоей картине больше: божественного или сатанинского.
Анна смотрела на мольберт, повернувшись к Лоренцо профилем.