Лоренцо говорил с хрипотцой, говорил с ней на равных, как мужчина с мужчиной.
– Он ведет нас к гибели и отворачивается от умирающих, тех, кто идет за ним. Нет, он попросту их не замечает, потому что без конца бежит, стараясь обогнать смерть. Множество народа уже погибло от чумы, когда мы были в Витербо.[8] Мы приносим ее с собой, куда бы ни заявились.
– Мне страшно, – сказала Анна.
– Меня-то чума не берет. Но кое-кто из свиты, даже и кардиналы, подхватил заразу еще в Риме, перед началом апостольских визитов. В Витербо недужные разболелись по-настоящему, там и отошли в мир иной. Он же тем временем благословлял местных жителей. Тех самых, которым мы принесли чуму. Жаль бедолаг. Одни умерли, другие не доживут до конца лета. А мы удрали в аббатство Сан-Сальваторе. И чума с нами, никуда она не делась. Никто из нас не прошел карантина.
– А как себя чувствует он сам?
– Его не перестают мучить боли. Принимает горячие ванны в целебных источниках. Некоторые кардиналы составляют ему компанию. За водными процедурами обычно следует беседа, во время которой взоры то и дело обращаются в сторону долины и Корсиньяно. Они строят планы на будущее.
– Еще немного, и город будет готов для благословения, – кивнула Анна.
Сквозь серую утреннюю дымку, возвышаясь над долиной, виднелась возведенная в Корсиньяно новая церковь.
«Никогда еще ничто не мешало Его Святейшеству воплощать свои мечты в жизнь, – подумала Анна. – Интересно, что для него важнее: превратить долину в озеро или и впредь по первому требованию получать пурпурные чернила?»
Пурпурные чернила представлялись Пию Второму первыми кровавыми стрелами, пущенными в сердце Османской империи. Пурпурными буквами написал он послание к султану Махмуду, побуждая того принять христианство. Пурпурным росчерком, как покойный император Константин, поставил подпись. Пусть султан трепещет. Для Лоренцо, доставившего письмо, соображения Папы Римского на этот счет не были секретом. И для Анны.
– Константинополь пал десять лет назад, – сказала она. – Как ты думаешь, крестовый поход принесет удачу?
Лоренцо покачал головой:
– Это будет неслыханное кровопускание. Я своими глазами видел, как победитель Махмуд убил императора Константина. Никогда не забуду этого зрелища.
До чего же он напуган! Папа Римский, надо думать, тоже не оставил без внимания нотки панического страха, проскальзывающие в голосе кондотьера, – и все же не лишил его должности и доверия. Пий Второй мудр и великодушен. Он продолжает покровительствовать старому другу.
Лоренцо снова уснул. Опять покинул ее, как покидал не раз ради дальних путешествий среди людей, которых она никогда не увидит. С губ спящего срывались невнятные слова, что-то про какое-то «игольное ушко». Наверное, ему снилась война.
Анна приподнялась и взглянула через окно на долину. Корсиньяно, окутанный утренней дымкой, был невыразимо прекрасен. Пала Римский перестроил город на деньги Ватикана; предки Лоренцо выстроили замок на свои. Они стоят не так уж далеко друг от друга, замок напротив города, и оба украшают долину Говорят даже, что проезжие и проходящие нередко поворачиваются к городу спиной, чтобы насладиться видом замка.
Из него вид не менее великолепен. На дне долины лежит волнистая пелена тумана. Кажется, что холм с замком на вершине вот-вот пустится, словно корабль, по пенным бурунам – еще до того, как долина превратится в озеро. Анна невесело усмехнулась: их дом будет лежать островком перед глазами Папы Римского всякий раз, когда тот в своем Корсиньяно станет коленопреклоненно возносить молитвы об освобождении от пагубной тяги к чужой ясене.
О том, что Его Святейшество неравнодушен к Анне не совсем по-пастырски, вслух никогда не произносилось ни звука.
Прошлым летом в Тиволи, в начале июля, Пий Второй повествовал о султане Махмуде и его несчастной заложнице. Позже была ночь, их с Лоренцо ночь, а потом Анна целый год не видела мужа. С печальной настойчивостью супруг уговорил ее уехать на рассвете домой. Неважно, что Его Святейшество желает иного.
– Он пошлет меня в Константинополь, – глухо шептал Лоренцо. – В первых рядах. Я – его щит. Скорее всего, я погибну. Может быть, оно и к лучшему.
Слова и, главное, их тон невозможно было забыть. Ранним утром небольшой отряд проводил Анну в долину Орсия. После той ночи в Тиволи Лоренцо к ней не приезжал, не приехал даже тогда, когда она умоляла его об этом: мы ждем тебя, с Лукрецией случилось несчастье, она может умереть.
Анна встала с постели и подошла к открытому окну. Оставшийся в одиночестве Лоренцо начал метаться и стонать во сне. Она вернулась, вновь легла рядом и, успокаивая, погладила его по волосам, как ребенка. Он, конечно, изменял ей, здоровый взрослый мужчина, но все же есть в нем что-то по-детски невинное. За это она и полюбила его. Наверное, за это. С годами детскости в нем становилось все меньше, а страха все больше.
