– Неужели сказанного недостаточно? Да и неважно, кто автор. Важно, что если я не осужу неподобающее изображение должным образом, меня лишат прихода – и правильно сделают. Церковь не одобряет нарушения канонов. Надеюсь, это для вас не секрет.
– Сейчас для меня секрет – имя мастера, написавшего алтарную картину. Напрасно вы пытаетесь его скрыть.
Священник молчал, плотно сжав дрожащие губы.
– Что ж, думаю, перед лицом кардиналов вы станете разговорчивей.
Росселино приоткрыл дверь и велел одному из подмастерьев позвать кого-нибудь из монахов, чтобы отнести картину в парадную часть дворца.
От ненависти священника обдало холодом. Мысли его необыкновенно прояснились.
«И минуты не пройдет, как все твое высокомерие испарится, – подумал он. – Твоя гордыня неуместна, ибо репутация безупречного маэстро в моих руках. Ты был свободен и обладал властью – хватит!» Он достал из-под сутаны конверт и молча подал его Росселино.
– Я подожду за дверью, покуда вы прочтете. Потом заберу картину и сожгу.
Он еще не успел выйти, когда архитектор воскликнул:
– Стойте! Печать на конверте сорвана!
– Разумеется. Тот, кто написал письмо, просил меня об этом. Своего рода исповедь, знаете ли.
Взявшись за ручку двери, падре обернулся к Росселино и промолвил тоном, вовсе не похожим на мольбу:
– Если вы, паче чаяния, и прочтя письмо не соблаговолите отдать мне богохульный
Неужели это он говорит так грозно и гладко? Вот это слог! Вот это решимость! Сердце так сильно колотилось в груди, что падре едва расслышал ответные слова архитектора:
– Вы забываетесь, святой отец. Ступайте прочь и не попадайтесь мне на глаза.
«Скоро твоему леденящему спокойствию придет конец, маэстро, – думал священник, застыв у двери. – Ты еще ходить в любимцах Пия Второго, тебе пока доверяют. Недолго осталось. Читай, читай, гнусный обманщик!»
Падре наблюдал, как от строчки к строчке у Росселино меняется выражение лица. Побледнел. Кажется, колени задрожали. В комнату вошли два монаха, прикрыли полотном стоящую у окна картину и молча понесли ее прочь.
Священник громко кашлянул, чтобы Росселино оторвался от письма и успел остановить их. Но тот стоял как громом пораженный. Взгляд устремлен куда-то вдаль, листки бумаги в руке колышутся, словно на ветру.
– Слишком поздно, – прошептал падре.
Монахи с картиной направились в парадные покои дворца. Где-то там кардиналы утоляли голод зайчатиной. Что это именно зайчатина, падре определил по доносившемуся запаху. Святая Агата ушла из-под власти приходского священника.
Андрополус нежился на кровати, застеленной свежими простынями. Сквозь щели закрытых ставней в комнату просачивались солнечные лучи и звуки тихого разговора, который вели Анна и Лоренцо, прохаживаясь по выложенной камнем садовой дорожке. Речь шла о том, как картина оказалась у священника. Кондотьер, только что вернувшийся из Баньо-ди-Виньони, где Пий Второй принимал целебные ванны, был обеспокоен до крайности.
– Падре не разглядел моего лица под вуалью, – успокаивала мужа Анна, – он вообще принял меня за какое-то видение.
Андрополус хотел услышать о другом. О том, что баронесса разрешила ему жить в господском доме. Как это воспримет ее муж? Голоса удалились от окна, слова стали едва разборчивы.
Пастух встал на колени и прильнул к щели в деревянном ставне. Господа были видны ему только наполовину, от пояса и ниже. Анна держала Лоренцо за руку. Точно так же баронесса и Андрополус шли от священника, сцепив пальцы. Его кожа еще помнила нежную мягкость женской ладони, почти материнской. Тогда ее пожатие остановило слезы. Теперь же он заметил, что Анна так и не надела обручального кольца.
Лоренцо резко вырвал свою руку. Анна вновь сжала ее и повторила, что осталась не узнанной приходским священником.
– Почем знать? – буркнул Лоренцо. – И откуда эта новая блажь – ходить без обручального кольца? Что люди могут о нас подумать, баронесса?
– Успокойся. Говорю тебе, падре решил, что перед ним призрак. Он и не догадывается, кто написал картину.
– Пустое! Достаточно того, что об этом знают другие. Приходской священник бывает не в себе, но правда все равно раньше или позже выплывет. Скандала не избежать. Картина разгневает Ватикан; ее назовут богохульной, а тебя проклянут.
Андрополус продолжал коленопреклоненно стоять на кровати. Блики солнечного света играли на его лице. Разговор смолк. Снаружи доносились щебетанье птиц, мычанье коров да шаги пробегающих слуг.
