обманывалась и прекрасно понимала, что выгляжу в том дурацком теле как последняя
преступница.
Эдит измучилась в ожидании нужного момента, когда дом наконец затихнет и все
слуги разойдутся — кто-то вернется в свою квартирку, кто-то отправится в комнату в
пристройке за домом.
Нужный момент настал ближе к полуночи.
На этот раз я превращалась осторожно, перетекая из одного тела в другое, но, даже
несмотря на мою неторопливость, заметить момент превращения детенышу не удалось.
Это вызвало тихий разочарованный вздох.
— Видишь — и никакого «пуф», — самодовольно усмехнулась я. Ощущения
нового тела пришли с легкой задержкой, и самодовольной пробыла я недолго.
Не больше секунды, а потом, ойкая, едва доползла до кресла и рухнула в него. Ноги
горели, спина ныла, и шея была как деревянная. Я уже хотела вернуться обратно, в свой
надежный пушистый вид, но восторженный взгляд Эдит заставлял терпеть.
На меня никогда так не смотрели.
— Это… — Она выбралась из кровати и крадучись двинулась ко мне. — Ты
оборотень, да?
— Нет. Я нечисть. Знаешь, в чем разница?
Детеныш медленно покачал головой, остановившись в шаге от меня.
— Оборотни рождаются людьми и только потом пробуждают в себе зверя, у
нечисти все наоборот. Мы рождаемся животными, и некоторым из нас удается разбудить
в себе человека. Сомнительное удовольствие, конечно… — Я осеклась на полуслове, поймав себя на том, что чуть было не начала жаловаться ребенку на сложную жизнь
вполне осознающей себя личности, застрявшей в теле животного. Я очень часто жалела о
том, что пробудилась, что стала высшей нечистью и понимаю все, что со мной
происходит. Особенно сильно жалела, когда порой возвращалась в леса и видела, как
живут мои собратья. Их жизнь казалась такой простой… — И если кто-нибудь узнает о
том, что я так умею, меня закроют в какой-нибудь лаборатории и разберут на образцы, понимаешь?
Эдит недолго помолчала.
— Это больно?
— Больно, — подтвердила я. — И обидно очень.
— Я никому не расскажу, — пообещала она. — Это наш секрет.
И я ей верила. Но еще я верила, что в случае чего успею сбежать раньше, чем меня
поймают, и никто не сможет проверить, являются ли правдой невероятные слова ребенка.
Эдит потянулась потрогать мои волосы, но не решилась, да так и замерла с забавно
вытянутой рукой.
— Можно, — разрешила я.
Простая ласка для человеческого тела оказалась настолько неожиданно яркой, что
я невольно отпрянула, вжимаясь в спинку кресла.
Девочка тут же отдернула руку и спрятала за спину.
— Прости. Просто… прости. — Я не совсем понимала, вина ли в том, что это тело
чувствительнее, чем пушистое, или просто с непривычки, но на коже, там, где до нее
дотронулись пальцы детеныша, все еще отчетливо ощущалось это касание. Эдит каждый
день гладила меня между ушами, и ничего, кроме слабого удовольствия, я не чувствовала.
А сейчас… Почесав голову, я смущенно улыбнулась. — Я тебя напугала?
Эдит неопределенно повела плечами и севшим от восторга голосом прошептала:
— У тебя клыки.
Я тут же перестала улыбаться.
— Совсем как у папы, — добила меня мелкая.
Сравнение хуже придумать она, конечно, не могла…
Меня передергивало от одной мысли о том, что у нас с этим скучным недоволком
может быть что-то общее.
— А Марта говорила, что носить короткие волосы неприлично, — добавила Эдит
непосредственно.
— Когда это она такое говорила?
— Когда я хотела подстричься. — Она вздохнула. — Вот почему мальчикам можно
ходить с короткими волосами, а девочкам нельзя?
— Ну… говорят, длинные волосы вроде как красиво.
Рука непроизвольно потянулась к моим коротким, едва достававшим до плеч. По
меркам людей я, наверное, была очень страшненькой… Рыжая, да еще и без косы.
— Но ты же и так красивая, — наивно удивилась Эдит, ощутимо подняв мне
настроение. Вкусы у девочки, конечно, были какие-то странные, стоило только
вспомнить, как радовалась она тощей ушастой крысе, но мне все равно были приятны ее
слова.
— Спасибо, — сказала я смущенно. — А теперь спать, — добавила безжалостно.
И никакие тяжелые вздохи и грустные глаза не могли меня разжалобить.
Убедившись, что детеныш устроился в постели и задремал, я как можно
осторожнее, стараясь не разбудить Эдит и одновременно не очень-то нагружать
израненные ноги, выбралась в коридор.
Где здесь находится ванная, я знала, как пользоваться благами безбедной жизни, выучила еще в первый день, пока меня мыл Хельму, а детеныш следил, чтобы все было
сделано правильно. Тогда я жутко злилась на волка, а позже, поближе познакомившись с
последствиями нежности Эдит, осознала, что, если бы тогда безотказный отец пошел на
поводу у своей дочери и позволил ей самой меня мыть, я бы просто утонула. Неприятно
это было признавать, но, кажется, Хельму меня тогда спас. А я ему в благодарность все
руки исцарапала… м-да.
Отмывалась я долго, с удовольствием и под конец чувствовала себя просто
неприлично чистой. Желания натягивать на себя грязную одежду, сваленную кучей у
двери ванной, у меня не было.
В коридор я выскользнула, ежась от легкого ветерка, морозящего влажную кожу, прокралась по темному коридору, сильно прихрамывая, оставляя влажные — но не
