Батальоны выстраиваются вдоль решетки. Больше всего здесь красных знамен, увенчанных пикой или фригийским колпаком, но есть и трехцветные знамена, перехваченные алой лентой. Красный цвет повсюду -- красной бахромой украшены приклады ружей, красные банты, красные ленты спиралью на пушечных стволах.
Из разных провинций Франции приходят добрые вести, пролетают, сверкнув в солнечных лучах, в весеннем воздухе: восстания и провозглашение Коммун в СентЭтьене, Maрселе, Крезо, Лионе, Тулузе *.
-- Помнишь, Гюстав,-- говорит Ранвье,-- ведь ты как раз это провозглашал 31 октября, расхаживая по тому зеленому ковру под самьш носом y Трошю.
Флуранс лишь улыбается в ответ. Как грустно все этоl Оба они -- в парадной форме, в красной перевязи с серебряной бахромой -- направляются к подмосткам. Люди расступаются, давая им дорогу.
Женщины Дозорного, не отрываясь, глядят на своих мужчин, словно бы ставших выше ростом, застывших по стойке "смирно" в первых рядах стрелков, который только
что делали смотр Флуранс и Ранвье. Мундиры стрелков подштопаны, вычищены, выутюжены.
-- Намерзлись мы этой зимой и наголодались. Вспомни-ка,-- говорит негромко Клеманс Фалль. > Бландина Пливар, большелицая, бледная, молча кивает головой.
-- Опять мы сплоховали,-- бурчит Марта.-- Нашу пушку надо было выкатить на набережную.
-- Это еще для чего?
-- B честь Коммуны будут палить как раз с набережной.
-- A все тыl Ты сама ведь решила, что пушке "Братство" лучше стоять y главного входа, чтобы отовсюду ee было видно.
-- A если ee перетащить?
-- A как же она тут пройдет?
Марта и сама понимает, что никто, даже она, не пробьется с такой махиной через эту толпу.
Впрочем, она успокаивается, услышав от Пассаласа, что на набережной будет салютовать пушка Коммуны 1792 года.
Воздух Парижа ударяет в голову как вино, один впадает в злобную мрачность, другой задыхается от счастья. Судя по обстоятельствам.
Бьет четыре.
Ранвье выпрямляется, в руках y него белые листки, но, поразмыслив секунду, он сует их обратно в карман.
-- Центральный комитет Национальной гвардии передает свои полномочия Коммуне. Слишком переполнено счастьем сердце, дорогие rраждане, чтобы произносить речи. A посему позвольте мне только восславить народ Парижа за тот великий пример, который он ныне дал миру.
Бурсье, владелец кабачка с улицы Тампль, называет имена избранных. Его трубный голос бьется о стеныфасадов.
-- Знаете, почему это поручили Бурсье? -- говорит Tpусеттка.-- Потому что его младший брат был убит на улице Тиктон в 1851 году.
-- Две пули угодили в голову мальчонке,-- уточняет Лармитон.
Барабаны бьют поход. Оркестр гремит Maрсельезу, подхваченную всем Парижем, будто она вырвалась из одной груди. '
Едва смолкают последние ноты, в наступившей тишине слышится зычный голос Ранвье:
-- Именем народа провозглашается Коммуна!
Голос пушки 92 года сотрясает землю под нашими ногами.
Да здравствует Коммуна!
Остриями сотен штыков подброшены в воздух сотни солдатских кепи. Плещут знамена. На площади, на балконах, на крышах тысячи и тысячи рук машут платками.
Десять, двадцать, сто пушек, нет, больше проникают гулом в недра Парижа. Марта вся дрожит. Она до боли сжимает мою руку. Из-под зажмуренных век выкатываются и бегут по нежно очерченньш щекам слезы, две жемчужины, тяжелые, медлительные, как ртуть. B солнечных лучах блестят глаза, горят щеки.
Tpусеттка всхлипывает на плече y дяди Бенуа.
Затем парад батальонов под командованием Брюнеля. Проходя перед бюстом Республики в красном фригийском колпаке, строй склоняет знамена, офицеры салютуют саблями, срлдаты подымают над головой ружья.
Парад продолжался до семи часов вечерa.
Впоследсмвии, омгоняя кошмары, я засмавлял себя засыпамъ, вспоминая шумный прибой энмузиазма тех далеких дней.
И опять все тот же прибой. Он будит меня почти каждую ночь с тех пор, как я взялся снова перечитывать этот дневник, с первых же его страниц.
Полночь.
Легковейная ночь над Парижем. Фанфары, притомившись, умолкли, в последний раз отозвавшись в глубине кварталов, где народ, следуя за войсками, принимает участие в заключительном факельном шествии. Наконецто, впервые с 18 марта, ни одного боевого приказа не было дано часовым, и позади нас погасли все окна Ратуши.
Как обычно, возвращаемся в Бельвиль через предместье Тампль, но на сей раз Феб скачет рядомс коляской, где бок о бок с Флурансом сидит Ранвье. Провожая их, Жюль Валлес сказал:
-- Какой день! Мы можем, умереть хоть завтра, наше прколение удовлетворено! Мы вознаграждены за двадцать лет поражений и страхов.
Обрывки музыки: тут и там танцуют, не знающие устали духовые оркестры дают импровизированные концерты.
Наши избранники -- члены Коммуны -- собрались сразу же после парада, в девять часов вечерa, в зале бывiиего муниципального комитета Империи. Председательствовал старейший по возрасту дядюшка Белэ*. Предок называет его "епископ-атеист".