Может, сейчас это звучит наивно, но в тот час народ казался мне непобедимым.
Только что на улице Миррa ранило Домбровского. Его в тяжелом состоянии перенесли на носнлках в лазарет Ларибуазьер. Где-то в западной части города трезвонили колокола.
Вот тогда-то начались пожары.
Решение об этом принял Брюнель. Он считал, что огонь -- последнее и единственное средство задержать продвижение версальцев. Он послал в морское министерство тридцать федератов из 109-го батальона за бутылями керосина для поджога домов по улице Ройяль и по улице Фобур-Сент-Онорэ. Одновременно по его приказу ведется обстрел Бурбонского дворца и подступов к Елисейским Полям.
Все послеполуденное время версальцы ожесточенно рвались к баррикадам площади Оперы и Шоссе д'Антен.
B конце концов немногие оставшиеся в живых федераты вынуждены были отойти к баррикаде, идущей от улицы Друо к Ришелье. Двое офицеров из 177-го батальона отказались бросить свою пушку и зарядный ящик; с помощью нескольких федератов они приволокли ee на себе под градом свинца, и капитан одной рукой тянул пушку, a другой размахивал знаменем Коммуны.
Рассказывали, что на левом берегу Варлен все еще удерживает перекресток Kpya-Руж, Лисбонн -- улицу Вавен, a Врублевский* -- Бютт-o-Кай.
Мне, повторяю, казалось тогда, что никто и никогда не сможет согнуть этот достойный восхищения народ! Мидинетка несла винтовку, будто зонтик, старик портной в домашнем халате спокойно спускался с лестницы так, как каждое утро за газетой, только сейчас шел он навстречу смерти.
Позже их обнаруживали иочерневших от порохa и посеревших от страхa, недоверчиво через плечо поглядывавших на окна квартиры, откуда они только что вышли.
-- На баррикадах смерть может прийти откуда угодно,-- пояснил мне Матирас.-- Из форточки, из чердачного окошка, из-за палисадника, из-за полуоткрытой ставни, отпрохожего, который идет себе с самым невинным видом... в грудь или в спину, по приказу или из-за предательства.
-- Предательство...-- вздохнул Кош.-- Ведь страшно подумать, но даже своим товарищам по баррикаде доверять нельзя. Теперь, когда мы отходим от баррикады к баррикаде, в толпу отступающих непременно затесываются какие-то неизвестные личности. Твой дружок, с который ты из одной амбразуры палишь, вдруг может бросить ружье... Сам посмотри!
И действительно, мостовая за баррикадой была сплошь усеяна оружием.
Ho почему же, почему я был тогда уверен, что мы непобедимы, почему даже сейчас, в Рони, хотя уже стоит июнь, только путем долгих paссуждений я принуждаю себя не верить в конечную победу народа?
Мстители Флуранса ждали нового штурма. Они явно боялись -- одного боялисьу что не хватит патронов.
-- Может, y Бержере еще есть запасец? -- спросил Фалль.-- Идемте к нему!
A Кош крикнул иам вслед:
-- Будьте осторожны, дети мои! Там, в центре, не дремлет буржуазная гвардия, a обыватели уже повытаскивали из ящиков комодов трехцветные повязки.
V
Сегодня обед принес мне сам папа:
-- Слушай, Флоран, может, лучше будет, если ты мне станешь каждый день отдавать свои листки.
B такой форме он хотел дать мне понять, что шпики из Парижа могут в любой момент вернуться на ферму и что я еще отнюдь не в безопасности.
Моя сумка! Отец только о ней и думает. Сумка из дрянной ткани, битком набитая тетрадями, именами, подробностями. Теперь, когда в Версале идут военные суды, мои записи приобрели взрывную силу динамита, и отец первым делом подумал о сумке, о том, как бы получше ee припрятать. Что за человек!
На следующий день он спросил меня, снизу через щель в полу чердака, можно ли ему прочесть мои тетради. B кухне всю ночь горела свеча, a на следующее утро отец не пришел запрягать Бижу; теперь он все прочитал, я догадался об этом, прежде чем он попросил уменя продолжения, по его глазам догадался и по звуку голоса. Сумку он оставил y себя, a потом явился и вернул мне револьвер.
Прежде всего одуряют запахи: керосина, скипидара -- они въедливее всех прочих, от них еще издали начинает щипать глаза. Потом взрыв, вернее, тот протяжный и глухой звук, с каким рвется сукно, какое-то адское сукно, и рвут его в гулком гроте.
Феб сбросил меня на землю. Он брыкался, ржал, вставал на дыбы и так запрокидывался, что я боялся, как бы он не pухнул навзничь, задрав к небу все свои четыре копыта -- тогда он непременно сломал бы себе хребет. К счастью, я не выпустил поводья. Жеребец совсем обезумел от этого полыхания. Пришлось отвести его к СенЖермен-л'Оксеруa, покрепче привязать к решетке мзрии I округа. Надо сказать, это был действительно пожар из пожаров!
Чудовищный взрыв: на воздух взлетел Павильон Часов.