На площадь Вольтерa выходили люди из ворот кладбища Пэр-Лашез, где только что предали земле тело Домбровского.
B двух шагах от могилъного рва батареи Пэр-Лашез отрывисто проревели свое надгробное слово.
Эта среда становилась похожа на воскресенье. Солнце расточало упоительное тепло. Женщины надевали свою лучшую одежду и шли с ребятишками к баррикадам, отнести мужьям поесть. Харчевни и кабачки были переполнены народом, но то и дело оттуда доносились возгласы:
-- Мне лично хватит! Хватит!
-- Ox, нет, не такой нынче день, чтобы напиваться!
И все-таки какое-то прекрасное веяние проносилось надо всей этой сумятицей. Никому не известный офицер, взгромоздившись на столик, ораторствовал:
-- Единственное, что требуется,-- это поставить вокруг всего округа заслон из тех, кто будет биться до конца!
Два брата, отправляющиеся на баррикады, обнимались на прощание. Один шел к Шато-д'O, другой -- на площадь Бастилии. Старики с неловкой улыбкой буркали себе под HOC:
-- Ничего не попишешь! Что нужно сделать, сделаем. Так-то вот оно!
Под застрехой нашего сарая поселилась парочка снегирей, свили себе гнездышко прямо в расколотой миске, стоявшей на выступе балки. Гнездо никогда не пустует, кто-нибудь из родителей непременно остается сидеть на яйцах, прикрыв их всеми своими перышками. Стоит мне пошевелиться, и дежурный тут же поворачивается ко мне в профиль и щурит на меня свои круглый глазок, просто из любопытства, из интересa, a не со страхy. Мы теперь с мсье и мадам Снегирь закадычные друзья.
Вот уже три дня, как мне еду носит папа. Если за передвижением по двору наблюдают, то гораздо естественнее ходить в конюшню или в сарай мужчине, a не женщине. Приносит он мне также и газеты, более или менее свежие. Всего три-четыре -- не более, потому что наши усердные читатели газет, даже версальских, сразу попадают на подозрение. Я жадно проглядываю все эти опусы убийц, потом стараюсь прочитать что-нибудь между строк, a главное -обнаружить любимый силуэт среди всех этих одной черной краской намалеванных портретов aрестованных женщин. Сотрудники "Пари-Журналь" так описывают "петролейщиц":
"Одни, без епутников, чще всего скромиенько, но не бедно одетые. Не идут даже, a скользят вдоль стен. На первый взгляд просто обыкновенные домашние хозяйки, отправляющиеся за покупками..."
Вы, гнусные писаки! Знайте же, что это как раз и были домашние хозяйки, которые, нескрываясь, несли кувшины с молоком, потому что им приходилось, хочешь не хочешь, выходить из дому, чтобы накормить вопящего от голода младенца!
У меня так и захолонуло сердце, когда на глаза мне попало описание одной из девушек, шивших мешки и взятых в плен y Законодательного корпуса; надо сказать, что на сей раз борзописец не прибег к излюбленному приему опоганивания:
"Высокая красивая девушка по имени Марта, препоясанная красной перевязью с серебряной бахромой -- подарок одного из ee любовников..."
Не та Марта, другая. Ибо вряд ли версальский строчкогон заметил бы мою при ee маленьком росте.
Прежде чем вылететь в окошко, под которым я пишу, папа снегирь, a может, мама снегириха описывает круг над моей головой и обязательно прощебечет мне что-то трижды, негромко, но дружелюбно.
Несчастных прохожих, на которых указали люди как якобы на Курбе, Лефрансэ, Гамбона и Амуру, только что расстреляли, тут же, на тротуаре перед Гербовым управлением. Версальская солдатня изощрялась в гнусных выдумках; например, складывали трупы друг на друга, чтобы по ним можно было ходить, как no ступенькам лестницы; кидали с размаху штык в глаз уже убитого федерата; победитель в этой игре в "ножички" забирал ставки, внесенные прочими участниками; стрелок-моряк, распоров живот молодой женщины, разматывал ей кишки...
Такие рассказы с быстротой молнии перелетали от группы к группе людей, теснившихся среди артиллерийских обозов на площади Вольтерa.
К вечеру в среду мы пришли к убеждению, что это уже предел ужаса, что самое худшее уже позади.
B ушах y меня гудит, отголоски резни сливаются с вечным рефреном неистощимых иллюзий. .
и грозны наши женщины. На улице По-деФер поймвjш они артиллериста, который хотел было улизнутьr и посгавиля его к орудию: "Вот оно, ваше место. Ежели вы желаете, чтобы мы сохранили вам жизнь, выполняйте свой долг!"
-- A на баррикаде y фонтана, как раз против Политехнического училища, всех перебшш, кроме одной старухи, местнqй жительницы. Она стреляла, заряжала, снова стреляла... Версальцы несколько раз по ней били. Она была убита на месте, как стояла, эта старуха.
На углу улицы Фоли-Реньо мы вдруг услышали знакомый голос -- это в кабачке "Мирный Парень* Предок рассказывал участнику событий 48 года о Бланки, о Флурансе.
Старик очистил нам место за своим столиком, заказал две 6ольшие миски мяса с овощами.