– Да какая леность? – придя в себя, начал обороняться пенсионер. – Артель, молитвы творя во здравие князя, неделю всю маялась – раз! – преподаватель принялся загибать пальцы. – Вон, парни тягать их будут; тоже ведь труд нелегкий – два! Чем на папертях попрошайничать, народ, вон, впрягся – три!
– А сесть в такую, чтобы несли тебя, не грех, что ли, а? Человеку ладному заместо того, чтобы со статью должной пройти, в коробочке твоей, хоть бы и полсотни шагов, трястись! Что? Не леность?
– Так, по-твоему выходит, ратник да дружинник каждый сам себе по мечу выковать должен?
– С чего бы то?
– С твоих слов и выходит.
– Ты, Никола, не лукавь! – пригрозил в ответ Киприан, впрочем, уже не столь категорично. – Ты меч с редькой не путай!
– Рясу сам небось шил?
– У меня других дел невпроворот.
– Так, может, и тебе иной раз на каблучке будет правильней доехать? – вкрадчиво поинтересовался Булыцкий. – Оно, чтобы на дела богоугодные времени больше оставалось, поправь, если я чего путаю, да мне сдается, что так оно все. Хотя, – показно-равнодушно пожал тот плечами, – тебе видней.
Киприан замолчал, и учитель, уже успевший изучить нрав священнослужителя, предпочел не прерывать размышления своего собеседника.
– Сам спаситель наш, Иисус Христос, говаривал: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч!»[56] – чинно начал Киприан. – И не вливают вина молодого в меха ветхие; а иначе прорываются меха, и вино вытекает, и меха пропадают, но вино молодое вливают в новые меха, и сберегается и то и другое[57]. Так и ты, Никола, с невидалями своими уклады старые, как мечом, рубишь. Так и мы, грешные, вино молодое иной раз в меха древние влить желаем, вопреки наставлениям Спасителя. Просите, и дано будет вам, ищите, и найдете. Подать тому, кто за труд донести меня возьмется. Все одно благочестия больше, чем тех, кто милостыней перебивается, кормить. Ты, – поглядев в упор на собеседника, продолжал Киприан, – иной раз с речами своими, что змей-искуситель. Уж и я, окаянный, делом грешным поначалу тебя лжепророком мыслил, пока плоды дел твоих добрых не узрел. А ведь Иисус Христос поучал по плодам отличать таковых. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так и всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые[58].
– Благодарю тебя, владыка, – поняв, что служитель сказал все, что хотел, поклонился трудовик.
– Ты мне бумагу обещал, – парировал владыка. – Где она?
– Кто же бумагу без мельницы делает? – несмотря на столь крутой маневр, тут же нашелся трудовик. – Вон, лед сойдет, так и за бумагу возьмусь, коли Дмитрий Иванович в поруб не отправит; не люб он со мной нынче, – решив воспользоваться удачным стечением обстоятельств, ввернул пришелец, рассчитывая на то, что удастся заручиться поддержкой столь могущественного союзника.
– Так и дай ему, что просит, – митрополит, разумеется, был в курсе событий.
– А как, если неведомо мне, где серы добыть?
– Мож, и бумагу неведомо, как робить, вот и отговорки выдумываешь?
– Владыка?!
– Мож, и не думаешь бумагу ладить, обещаниями пустыми накормив легковерного?
– Владыка, не хули почем зря! Почто бы мне лукавить?!
– А мне почем знать?
– Будет тебе бумага. Будет! – насупился в ответ учитель.
– Князь, почитай, уж год третий пороху ждет.
– Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам!
– Ох, лукавишь.
– На что мне лукавство? Корысть какая? – сам того не замечая, Николай Сергеевич перешел из наступления к обороне.
– А мне почем знать? Ты, Никола, не так прост, как себя кажешь. Ты… – затряс головой Киприан. – Бог тебя любит, да начинания твои все. Что ни задумаешь, так то и лад, хоть иной раз и непотребицей сдается, – совсем примирительно закончил служитель, давая понять, что инцидент исчерпан.
– Благослови, отче, – склонился преподаватель.
– Благословляю на дела великие, – смиренно отвечал тот. – Третьего дня с Дионисием в посольство собираемся, вернусь – за бумагу спрошу, ежели Дмитрий Иванович за порох раньше не спросит, – холодно улыбнулся служитель.
– Так научи, владыко, как сделать, чтобы до беды не довести.
– Князь к себе подзывает многих, да только званых много, а избранных мало.
– Как слова твои понимать? – насторожился Николай Сергеевич.
– Немало грехов тяжких сотворил Великий князь Московский, – задумчиво глядя куда-то сквозь Булыцкого, после недолгого молчания проронил митрополит. – Гордынею да сребролюбием ослепленный, возомнил он себя выше самого Бога. А за то ему и знамения были присланы свыше. Образумился тогда Дмитрий Иванович, да только попусту все. Искуситель он ох как хитер. Вместо того чтобы против Орды идти, с жаждою власти ослепленным Тохтамышем союз заключил. А ведь сказано: если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму.
– Так и что? – уже поняв, о чем идет речь, осторожно поинтересовался пришелец.
– И то, что тебе, Никола, решать, за кем идешь ты.
– Я за Русь Великую иду! – насупился в ответ учитель.
