Делать нечего, пришлось, поклонившись на прощанье дьяку, надевать на буйную голову шапку и бежать куда велено. Сторожевая изба тоже относилась к их приказу и была местом немного зловещим. Собственно, это была никакая не изба, а крепкая башня, в которую привозили злоумышленников, пойманных стрелецкими караулами. Там проводили первое дознание, и если подозрения подтверждались, то узников отправляли в Разбойный приказ, а то и прямо на съезжую. И хотя никакой вины Первак за собой не чувствовал, а все же сердце немного екало.
– Здорово, чернильная душа, – поприветствовали его знакомые стрельцы, стоящие на часах у ворот, – не сопрел еще в подьячих-то?
– И вы здравы будьте, – не стал чиниться парень, – слава богу, на службу не жалуюсь. Окольничий Вельяминов Никита Иванович здесь ли?
– Ой ли, не жалуешься, – ухмыльнулся чернобородый Семен, – кафтан в заплатах да в чернилах, сапоги худые. В стрельцах-то попригляднее ходил! А Вельяминов здесь, тебя дожидается.
– Как «дожидается»?
– Да так, уж трижды справляться присылал, не пришел ли Анциферов Первушка, а то на дыбу вздеть некого.
– Да не слушай ты Семку, – усмехнулся второй стрелец, – ступай себе. Предупреждали нас, дескать, с приказа человек будет.
– Спаси тебя Христос, Игнат… – поблагодарил его парень и прошел внутрь.
Обоих судей он нашел на втором ярусе башни, где была устроена оружейная. Вдоль всех стен были встроены полки, на которых лежало множество всякого оружия: фитильные мушкеты и пищали перемежались с кремневыми карабинами и пистолями. С другой стороны навалом лежали сабли, палаши и связки наконечников для пик и стрелецких бердышей. Посередине стоял большой стол, за которым сидел сам окольничий, а с краешку сиротливо примостился писец и, высунув от усердия язык, записывал то, что ему диктовал расхаживающий вокруг Квашнин.
– Ружей кремневых, лютихской[36] работы, три сотни и еще двенадцать… записал ли?
– Записал, батюшка, записал, – кивал писец, продолжая выводить пером буквицы.
– Пистолей, турецких, добрых – двадцать три…
– Погоди, – прервал их Вельяминов, – не надо их писать. У рейтар оружия не хватает, а тут – такое добро!
– А у солдат начальных людей чем вооружать будем? – попробовал возразить московский дворянин.
– Сами себе сыщут!
– Так, может, и кормов им давать не станем, а раздадим мушкеты да протазаны – глядишь, и проживут?.. – усмехнулся тот.
– Пошути мне тут… – беззлобно отозвался окольничий и обернулся к двери: – Кого там нелегкая принесла?
– Я, господине, – поклонился, входя, парень, – подьячий Первушка Анциферов, принес росписи.
– Ну давай, раз принес.
Квашнин принял бумагу и, мельком глянув на нее, сунул писцу. Тот отставил перо и чернильницу, развернул росписи и принялся нараспев читать:
«По повелению благоверного государя Ивана Федоровича, в белгородском полку поверстано в солдаты триста сорок шесть душ народу разного звания, а по скудости тамошней снарядить их нечем, отчего полковник Негодин бьет челом и просит прислать: мушкетов фитильных…» – не разберу, – пожаловался писец, – уж больно мудрено написано.
– Мушкетов – две сотни, шеломов солдатских – три сотни, пик или бердышей – сотню, да протазанов офицерских или хоть полупик – с полсотни, – тут же по памяти доложил подьячий.
– Ишь ты, запомнил, – не то хваля, не то насмехаясь, протянул московский дворянин, – а прочее?
Первушка тут же перечислил все до последней гривенки, что только что написал в росписи: зелье пороховое, свинец на пули, сукно на кафтаны и кожа для сапог.
– И впрямь изрядно, – отозвался молчавший до сих пор Вельяминов, – не врал дьяк.
– Тебя в приказ Пушкарев устроил? – продолжал расспрашивать Квашнин.
– Верно, – не стал отпираться парень.
– А он тебе что, сват, брат?..
– Нет, сирота я.
– Ты из каких Анциферовых будешь? – неожиданно спросил окольничий.
– Степаном батюшку моего звали, – ответил парень, – он стряпчим был, да сгинул где-то, а матушка в глад померла.
– В стрельцы как попал?
– К посохе прибился, а Анисим Саввич, как узнал, что я грамоте разумен, – к себе взял…
– А я все думаю: где тебя видел? – Неожиданно раздавшийся за спиной голос ввел всех присутствующих в ступор.
– Государь!!!
– Государь, государь… – проворчал я, глядя на вскочивших Вельяминова и Квашнина и бухнувшегося в ноги писца, и спросил у подьячего: – Это ты в лавке у Анисима торговал?
– Было такое, государь, – не стал отпираться поклонившийся с достоинством парень.
– Я же говорю, видел!
– И раньше еще, ваше величество! – вдруг отчаянно выпалил он.
– Это когда же?
– В остроге у Чертопольских ворот.
– Вот как?.. – немного недоверчиво протянул я. – Припоминаю, было там среди посохи два отрока. Один с дурацким лицом…
– Сидорка! – выпалил подьячий. – Ты еще, государь, послу ляшскому предложил того в зад поцеловать.
– Точно, – рассмеялся я, – было дело! Не врешь, значит. А почему в ноги не кинулся, как тот убогий?
– Слышал, не любишь ты этого.
– Есть такое дело, – усмехнулся я, – что еще расскажешь?
– Спрашивай, государь, все скажу без утайки.
Я задумчиво оглядел молодого человека и принялся рассуждать вслух:
