– Не могу не согласиться. Кстати, а ты чего так перепачкан, много раненых?
– Немало, сир, но дело не только в этом. К сожалению, многие русские боятся меня больше, чем своих ран. К примеру, один из рейтар вместо того чтобы показаться мне, присыпал свою рану землей. Сейчас она распухла, почернела, а сам он то и дело впадает в беспамятство. Но при всем этом всячески отказывается от операции, и, говоря по совести, я даже немного рад этому.
– Вот как?
– Посудите сами: не дав вовремя оказать себе помощь, он практически обрек себя на смерть, и даже если б согласился на нее сейчас, шансов прискорбно мало. А как вы думаете, кого объявят виноватым при летальном исходе?
– Вот сволочь!..
– Простите, сир?
– Это я не тебе, Пьер, просто на обучение и экипировку войска ушло совсем немало средств. И каждая потеря чувствительна, а уж такая глупая – втройне. Впрочем, судя по крови на твоем фартуке, далеко не все мои солдаты отказались от врачебных услуг.
– Это верно, немецкие драгуны и кирасиры не боятся врачевателей, а глядя на них, так поступают и многие русские, например, стрельцы.
– Хорошо, дружище, раз у тебя так много дел, не стану тебя задерживать.
– Счастлив служить вашему величеству, – изящно поклонился О’Коннор и вернулся к своим делам.
Пока я беседовал со своим лейб-лекарем, к нашей дружной компании подошел Пушкарев.
– Чего тут у вас стряслось, православные? – поинтересовался он, с интересом наблюдая за манипуляциями врача.
– Да вот пленница занемогла, – лениво отозвался Никита.
– Ишь ты, а отчего?
– Да кто же ее ведает, басурманку… должно, притомилась в дороге. Едва с седла слезла, болезная, да и повалилась на землю.
– Вернуть бы ее, – неожиданно вмешался Михальский, не обращая внимания на слова товарища. – Только так, чтобы в польском войске даже самый последний пахолик узнал, что Владислав коханку[50] в бою потерял, а его кузен ему ее вернул тут же.
– Зачем это?
– Ну как тебе сказать… – задумался Корнилий, – для людей благородных это будет выглядеть по-рыцарски. К тому же королевич, потащивший с собой на войну благородную панну, но не сумевший ее сберечь, изрядно потеряет в их глазах. Весьма многие будут смеяться над ним…
– Вы о чем тут разговор ведете, господа хорошие? – весело спросил я у своих ближников.
– О бабах, Иван Федорович, – тут же ответил Пушкарев.
– Ух ты, о бабах – это хорошо! О бабах – это я люблю. Ну и до чего договорились?
– Да вот гадаем, какой хворью твоя пленница занедужила.
– О’Коннор говорит – утомилась.
– А может, она в тягостях? – вдруг выпалил Вельяминов. – Она же при королевиче по этому делу состояла…
– Весьма возможно, – пожал плечами Михальский.
– Что-то рановато… – буркнул Анисим и, стащив с ноги сапог, принялся перематывать портянку.
– Для чего рановато? – не понял Никита. – Она же с Владиславом больше года милуется.
– Вот-вот, при королевиче более года – и ничего, а тут раз – и уже брюхатая!
– Ты к чему речь ведешь, богохульник?
– Да есть тут у нас один человек божий, – с невинным видом отвечал стрелецкий полуголова, – утопленниц оживляет, невинность девам возвращает и от бесплодия тоже пользует.
– Ты на что это намекаешь, сукин сын? – изумился я и повернулся к продолжавшему невозмутимо сидеть Михальскому: – Эй, господин начальник охраны, тут государственный престиж поганят, а тебе, как я посмотрю, и горя мало!
– Ваше величество, – подскочил тот, – я, конечно, готов провести тщательное расследование, но опасаюсь…
– И чего же ты опасаешься?
– Что слова Анисима подтвердятся!
Вид во время этой речи у моего телохранителя был совершенно невозмутимый, и только в глазах играли смешинки. Анисим тоже пытался сохранять спокойствие, и лишь Никита, до сих пор фыркавший в кулак, не удержался и в голос захохотал. Через секунду к его смеху присоединился и я, а затем заржали и остальные.
– Сволочи вы, а не верноподданные, – заявил я, отсмеявшись.
– Напраслину на своих верных слуг возводить изволишь, царь-батюшка – расплылся в улыбке Пушкарев, – уж мы ночами не спим, только думаем, чем твоему величеству услужить. А коли сказали что, не подумав, то не гневайся.
– Ладно, – отмахнулся я, – пока нас никто не слышит, можете сколько угодно дурака валять. Я, правда, надеялся, что вы и впрямь что дельное надумаете…
– А чего тут думать, – отозвался Вельяминов, – Корнилий вот предложил ее отпустить – дескать, пусть королевичу стыдно будет перед всем своим воинством. Так я считаю, что лучше и не придумать.
– Хм, а мысль-то недурна… Кстати, мне ее папаша до сих пор выкуп должен за то, что я их из Дерпта отпустил. Но вообще есть идея получше. Скажи мне, мил-друг, а что, тот шляхтич сопливый, которого ты в Можайск притащил, правда влюблен в Агнешку?
– Правда, государь. По крайней мере, со службы его выгнали именно за это.
– Любопытно. Я бы даже сказал, очень любопытно!
– Что любопытного-то, – удивился Никита, – или задумал чего?
– Да так, есть кое-какие мысли…
– Три фальконета добрых немецкой работы в две с половиной гривенки, а к ним ядер каменных сто двадцать и еще шесть, а железных кованых – пять десятков и три. Записал ли?
– Записал, боярин.
