Пущин говорит Пушкину 11 января, «что он совершенно напрасно мечтает о политическом своем значении». Семь месяцев спустя, как мы помним, Вяземский упрекает: «Ты любуешься в гонении: у нас оно, как и авторское ремесло, еще не есть почетное звание ‹…› Поверь, что о тебе помнят по твоим поэмам…» (XIII, 221-222).
Между этими двумя выговорами - пушкинский Шенье:
… Куда, мои надежды,
Вы завлекли меня! Что делать было мне,
Мне, верному любви, стихам и тишине,
На низком поприще с презренными бойцами!
Мне ль было управлять строптивыми конями
И круто напрягать бессильные бразды?
И что ж оставлю я? Забытые следы
Безумной ревности и дерзости ничтожной.
И уж в посвящении к элегии, где явно «сам Пушкин», - там «звучит незнаемая лира», то есть столь же безвестная, как у Шенье, - может быть, ей грозит сходная судьба («и что ж оставлю я?»).
Однако Шенье резко возражает самому себе:
Ты, слово, звук пустой…
О нет!
Умолкни, ропот малодушный!
Гордись и радуйся, поэт:
Ты не поник главой послушной
Перед позором наших лет.
Две речи поэта - в первой и второй половине элегии. И в каждой - два полюса: безнадежной скорби и гордого гнева, вольности. В первой «речи» гимн свободе:
Приветствую тебя, мое светило! -
а в конце:
… Увы, моя глава
Безвременно падет: мой недозрелый гений
Для славы не свершил возвышенных творений…
После семи строк «от Пушкина» - вторая речь Шенье подхватывает унылую ноту, что была в конце первой:
Куда, куда завлек меня… - но после возвращается к тому, с чего начиналось:
Ты презрел мощного злодея…
Падешь, тиран…
Два полюса поэмы и пушкинской политической мысли.
Нельзя не восстать!
Надо ли поэту кидаться туда, «где ужас роковой»?
Бездна мыслей, из которых мы часто выбираем одну-другую, не раздумывая - можно ли так
Судьба стихотворения в 1826-1827 годах повлияла на известную однозначность последующих толкований. Переписанный и пошедший по рукам отрывок элегии (с произвольной надписью «На 14 декабря») вызвал, как известно, целое судебное дело и необходимое объяснение поэта.
Пушкин оправдывался по двум линиям: во-первых, стихи написаны «гораздо прежде последних мятежей»; во-вторых, «они явно относятся к французской революции, коей А. Шенье погиб жертвою».
Уже отдавая элегию в печать, в свой сборник стихотворений, поэт, вероятно, видел возможность самозащиты против цензурных и иных обвинений (что не помешало цензору осенью 1825 года уловить общий дух свободы даже в самых резких инвективах по адресу Конвента). Пушкинские оправдания перед властью в 1827 году исследователи справедливо определяли как известное лукавство, вынужденный камуфляж, но - порой слишком увлекались этим мотивом. Меж тем взгляд
цательном отношении к режиму политического произвола Наполеона, Пушкин и к фактам революционной диктатуры относился как к явлениям самодержавного произвола ‹…› Режим Робеспьера он охотно сопоставлял с реакционной практикой русского самодержавия, по чисто юридическому принципу объединения власти в руках одного человека» 1.
Таким образом, русский прогрессивный деятель 1820-х годов, резко отзывающийся о 1793-м, - это не только и не столько замаскированный выпад против своего деспота, сколько серьезные раздумья о революции, о порывах народной стихии.
Французская революция 1789-1794 годов для Пушкина - недавнее, «вчерашнее» дело, историческая репетиция будущих событий. Не только поэт обращается к тени Шенье - целое мыслящее поколение сопереживает тому, что произошло: сначала радость великого освобождения - и двадцать четыре стиха об этой радости концентрируют в пушкинской элегии то, о чем говорили «все» и «везде»:
Приветствую тебя, мое светило!
Я славил твой небесный лик,
Когда он искрою возник,
Когда ты в буре восходило…
Далее в стихах - взятие Бастилии, клятва в зале для игры в мяч, Мирабо, похороны Вольтера и Руссо в Пантеоне - свобода, равенство, братство.
Если бы элегия кончилась после этого двадцатичетырехстрочного гимна словами -
Оковы падали. Закон,
На вольность опершись, провозгласил равенство,
И мы воскликнули:
тогда бы ее оптимистический тон не вызывал сомнений. Но Пушкин и его единомышленники не могут остановиться на этом…
И мы воскликнули:
О горе! о безумный сон!
Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор.
1 Б. В. Томашевский. Пушкин и Франция. Л., Изд-во АН СССР, 1960, с. 180, 185-188. Представляется весьма спорным мнение Томашевского, что, в отличие от стихотворений начала 1820-х годов, Пушкин избрал в элегии манеру, которая «освобождала автора от исторической верности» (там же, с. 185).
Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
