Пушкин и декабристы полностью

Противоречивость суждения убежденного царедворца о своем политическом противнике несомненна: в одной из автобиографических записей (основанной на дневнике) Корф не пожалел черных красок для описания того непорядка, развала, безделия, которые царили в государственном управлении перед 1825 годом. Он говорит об «апатии последних лет царствования Александра и всемогуществе Аракчеева». Критические оценки александровского времени с позиции более регулярного, николаевского, привели Корфа к весьма скептическому, несправедливому взгляду на Лицей как на «безобразную смесь», место, где прививалось «блестящее всезнание» и проч. ¹. Для аккуратного, дельного Корфа была подлинным мучением невозможность систематически работать, делать карьеру ². Поэтому те редкие чиновники, которые честно и толково выполняли свой долг, вызывали у него сочувствие. Одной из таких одобряемых Корфом «карьер» была деятельность Пущина в судах: декабрист и деловой бюрократ - совершенно по разным причинам - сходятся в отрицательном отношении к тому, что происходило в российской администрации перед 1825 годом. Сходятся - и тут же расходятся в разные стороны; Пущин - один из героев Сенатской площади, воспоминания же Корфа о 14 декабря совершенно определенные: «По придворному порядку я провел от полудня до 8-го часа вечера во дворце; видел и сам разделил общее смятение и ужас; видел ворвавшийся в дворцовый двор мятежный лейб-гренадерский полк ‹…› Находился при той торжественной минуте, когда по усмирении мятежа царь с царицею, в придворной церкви, в присутствии всего двора, пали на колени ‹…› И как

¹ ГПБ, ф. 380 (М. А. Корфа), № 1, л. 6 об. - 8 об., 22.

² «Сначала я ходил в Сенат очень прилежно, каждый день, по ни исправность моя, ни частые просьбы не могли убедить моего начальника - уделить мне какое-нибудь занятие… Одинаковое равнодушие к моему присутствию и отсутствию» (ГПБ, ф. 380 (М. Л. Корфа), № 1, л. 10).

изобразить мое удивление и мой ужас, когда после открылось, что в рядах безрассудных возмутителей было несколько лицейских моих товарищей, несколько ближайших моих знакомых, в которых я никогда не подозревал не только подобных замыслов, но и малейшей наклонности к ним! И как не благословлять мне Провидения, не допустившего их никогда даже и обмолвиться при мне, что - и при молчании, и при доносе с моей стороны - могло бы сделаться для меня источником неисчислимых страданий!» ¹

Сокровенные идеалы Пущина нам понятны; Корф же воспрянул духом в обстановке известного упорядочения государственной машины за первое десятилетие царствования Николая I (пишет о «новой жизни, которую ‹царь› умел вдохнуть во все дремавшее или застывшее»).

И все же память о Пущине сохранялась… О Кюхельбекере же запись Корфа неожиданно выявляет трагическую деталь; еще на последней при жизни Пушкина лицейской сходке, 19 октября 1836 года, в протоколе сказано, что читались письма отсутствующего брата Кюхельбекера. Мы также знаем, что именно в 1836-м Кюхля с поселения из-за Байкала написал Пушкину и получил ответ… Но Пушкин погиб, очевидно, оборвалась последняя нить, связывавшая Вильгельма с «лицейским миром», - и уже два года спустя многознающий и не пропускавший лицейских вечеров Корф сомневается - жив ли Кюхля? (А Кюхельбекер жил, писал, в ту пору женился…)

Итак, двенадцать погибших лицейских из двадцати девяти.

Наконец, третья группа одноклассников в Корфовом дневнике - это «неудачники»; остановившиеся или застрявшие в малых чинах. Их шестеро - Малиновский, Мясоедов, Данзас, Мартынов, Вольховский, Горчаков (и Дельвиг, и Пушкин были бы для Корфа, вероятно, в их числе, если б дожили до 1839 года). Своеобразный «эпиграф» к их судьбе - фраза, попавшая в «аттестацию Данзаса»: «счастье никогда ему не благоприятствовало». Меж тем среди «погибших» или опальных - лучшие ученики, медалисты: 1-я золотая медаль - Вольховский, 2-я - Горчаков, серебряные - Есаков, Кюхельбекер!…

Блестящий кавказский воин Вольховский из-за недоб-

¹ ГПБ, ф. 380, № 1, л. 22-23.

рожелательства Паскевича вынужден выйти в отставку, и ему еще всего два года жить.

Горчаков… Мы привыкли, что он первый в карьере - но это потом, в 1850-1880-х годах, а пока - 1839-й, и для князя Рюриковича с таким аттестатом и такими дарованиями, кажется, нет будущего…

В конце своего списка Корф подводит общие итоги. Картина печальная. Еще молодые, и уже каждый третий умер, притом некоторые - от пули. Семейные радости совсем не распространены - всего одиннадцать женатых: и тут многим - «счастье не благоприятствовало».

Даже генералы, или почти что генералы, как видит Корф, тоже склонны к разным нелепостям и странностям: кто более занят ботаникой, чем военной службой, кто «пуст, странен и смешон», кто с ума тронулся, кто просто «оригинальничает», и почти все «ленивы».

Неудачники - это слово витает над списком - даже над преуспевшими; и на память приходит еще одно определение, более привычное, из литературы этих десятилетий - лишние люди.