Непонятно, почему Опека все время считала девку Анну Михайлову собственностью малолетних детей Пушкина и не хотела считаться с заявлением С. Л. Пушкина о том, что он принимает ее на свою 7-ю часть имения. По-видимому, опекуны решили опереться на это заявление С. Л. Пушкина и вновь поднять вопрос об освобождении. Сохранилось в делах Опеки подлинное заявление С.Л. Пушкина: «Я, нижеподписавшийся, чиновник 5-го класса Сергей Львов сын Пушкин, сим удостоверяю, что из причитающейся на часть мою по селу Михайловскому, находящемуся Псковской губернии в Опочецком уезде, беру я на свою часть, состоящую в ревизии по селу тому крепостную из дворовых девку Анну Михайлову, которой от роду 28 лет, и которой во уважение долголетней и усердной службы ее при покойной жене моей и внучках, даю я вечную вольноотпускную. – С каковым условием и уступил я остальную мою часть по упомянутому селу Михайловскому дочери моей Ольге, по мужу Павлищевой, продавшей часть ту вместе со мною детям сына моего Александра. Пятого класса чиновник и кавалер Сергей Львов сын Пушкин. 15 июня 1843-го г…». Сохранился и черновик прошения опекунов во 2-й департамент Палаты, при котором должно было быть приложено и приведенное заявление С.Л. Пушкина, но, судя по тому, что подлинник заявления сохранился в делах Опеки, надо думать, что прошение не было подано и заявление хода не получило.
По всем видимостям, Анна Михайлова должна была ждать воли до 1861 г.
Но как пришедши мы в большое изнурение и упадок, в таком случае положение ваше нас не облегчит.
Пушкины бывают – мужики остаются. По смерти господина кистеневские мужики половины Александра Сергеевича Пушкина возвратились в лоно отчее – к Сергею Львовичу. Вспомним, что Сергей Львович предоставил сыну 200 душ в пользование, а не в собственность. Кистеневым и Болдиным продолжал управлять И. М. Пеньковский, завоевавший полное доверие Сергея Львовича. Пеньковский более или менее исправно собирал оброки и посылал господину, но поправить крестьянскую жизнь Кистенева не мог: слишком разорены были кистеневские мужики. Да и мудрено было поправить при том хозяйственном быте, которым жили кистеневцы. Земли им решительно не хватало. В 1836 г. Пеньковский бился с Кистеневым. Выходов было два, и оба негодных. Прибавить оброк – так крестьяне не платили и положенного по 50 рублей с тягла – или посадить на пашню – откуда же взять земли? А. С. Пушкин на предложение реформ со стороны Пеньковского отвечал 14 июня 1836 г.: «Оброка прибавлять не надобно. Если можно и выгодно Кистенево положить на пашню, то с Богом. Но вряд ли это возможно будет?»[999] Промысел кистеневских крестьян находился в прямой зависимости от урожая. Кули и рогожи имели больший или меньший сбыт, смотря по урожаю. 1848 год был катастрофически неурожайным почти по всей черноземной полосе. Совсем неважные урожаи были и в следующие два года. Потерпели жестоко кистеневцы, но пострадали и их господа. Об этом моменте жизни кистеневских мужиков мы расскажем на основании неизданных документов, находящихся в нашем распоряжении. Уж так повелось в пушкиноведении: о всех лицах, с которыми приходил Пушкин в соприкосновение, пушкинисты дают биографические сведения не только за тот период, когда эти лица общались с Пушкиным, но и за все время их жизни и после смерти поэта. Позднейшая – после 1837 г. – жизнь кистеневских подданных Пушкина была в известной мере результатом тех хозяйственных отношений, которые расцвели пышным цветом в «господство» А. С. Пушкина, вернее Калашникова. Все эти соображения дают нам право дать в заключение главу о позднейшей судьбе кистеневских мужиков. Тем более что перед нами пройдут еще раз знакомые лица.
