В этом любопытном наброске звучат многие темы Пушкинской лирики: «Заклинанья» 1830 г., готовности отдать жизнь за одну ночь – «тот выше и богов» – 1818 г., известное авторское отступление в «Руслане и Людмиле»: «Но ты любила рассказы грешные мои» 1820 г., и «сладкоглаголящая» речь «дивной той Жены», смотревшей за школой в терцинах Болдинской осени 1830 г.:
Приятным, сладким голосом бывало Читает иль беседует она…
О воодушевляющем, вечно юном начале Афродиты Пушкин знал из описания «О природе вещей» Лукреция. Эпитеты богини: «священносадовая», «прекрасноокая», «небесная», «богиня морей», «спутница в плаваньи», Киприда, прибывающая на свой священный остров – тождественны перечисленной выше поэтике стихотворений. Что же касается эпитета Афродиты, как «вершинной богини гор» – то этот «престол» Венеры отразился в записи так называемой «Грузинской песни» 1829 г.
«[…] Голос грузинских песен приятен, – пишет Пушкин в последней главе «Путешествия в Арзрум», – мне перевели одну из них слово в слово»
Она, кажется, сложена в новейшее время.
Вот вам она:
В этой своеобразной молитве, обращенной к бессмертной душе, недавно рожденной в раю – то есть недавно умершей «Горной Розы» – звучат двойники знакомых нам отождествлений. Как видим, природа символики Пушкина многообразна, почти необозрима полнота соотнесений, недоступных однозначной формулировке.
Возвращаясь к белокаменному (фонтану «Отлучающей от груди» Фатимы и соотнося с ним содержание «Грузинской песни», рефрен которой: «От тебя, бессмертная, ожидаю жизни», – являет, по существу, просьбу благословения на новую жизнь – отлучения от «сосцов» млекопитательницы, как закономерности новой фазы жизни и творчества, в которой суждено прекращение «млека» поэзии и начала «суровой прозы» Историка.
Возвратимся к героям «Петербургской повести».
В статье «Дантовы отзвуки «Медного всадника»» Игорь Бэлза пишет: «Никаких, даже туманных очертаний образа Параши в Петербургской повести нет. И, судя по черновикам, Пушкин не собирался создавать этот образ, ибо поэтика и драматургия «Медного всадника» требовали лишь мечту».
Действительно, зачем было Пушкину вновь создавать образ его «мечты»? Облик «простой и доброй» Параши читателям альманаха «Новоселье», где 19 февраля 1833 г. публиковался «Домик в Коломне», был уже знаком: «Как снег бела, нежна как голубица», – то есть перед нами известные черты «доброго гения», «Света» поэта по «Городку» – «Коломне» 1815 г. (куда Пушкин в 1833 г. поселяет и героя «Медного всадника»: «Наш герой живет в Коломне…»).
Дальнейшие портретные данные «Параши» в «Домике в Коломне»:
отсылают к простоте наряда Елизаветы Алексеевны, так поразившего художника-скульптора Ф. П. Толстого в 1817 г. в Царском Селе: «…На ней было платье простой бумажной материи, на плечах косынка, заколотая обыкновенной булавкою…»
Другой вариант:
думается, говорил о сорванцах-лицеистах, срывающих через забор императорские яблоки, по воспоминаниям И. Пущина. Пушкин вспоминает в терцинах 1830 г. о начале жизни в Лицее: «И часто я украдкой убегал в соседний мрак чужого сада…», – то есть речь идет о соседнем – императорском саде.
Что именно эта «Параша», живущая по соседству (!), была мечтой поэта Пушкина, удостоверяют и варианты стихов «Езерского» (5, 413):
