Но и сегодня боль от безвременной кончины величайшего из поэтов все еще свежа, тревожит сердца, будто события, происшедшие в далеком зимнем Петербурге, — совсем недавние, на памяти каждого из нас.
И нет ничего удивительного в том, что спустя многие десятилетия после гибели поэта мы, его соотечественники, задаем вопрос чрезвычайно важный для каждого из нас: можно ли было спасти Пушкина, все ли сделали тогда друзья, врачи, чтобы уберечь его, сохранить ему жизнь?
Возможно, в будущем социологам удастся научно объяснить истоки этой всенародной неиссякающей любви. Возможно… Но истинная любовь не нуждается в доказательствах.
«Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь, — полагал Федор Михайлович Достоевский. — Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».
…Я не обязан отчетом никому, кроме моих детей.
Старинное пушкинское древо дало раскидистую крону. Александру Сергеевичу не суждено было дождаться внуков и тем более правнуков. Но о них — будущих «младых ветвях» — думал поэт, им, неведомым, посвятил поэтические строки. И все же земное бытие поэта не было бы столь ярким и наполненным, если бы миновали его тихие семейные радости.
«Благодарю тебя, мой ангел, за добрую весть о зубке Машином. Теперь надеюсь, что и остальные прорежутся безопасно».
«Говорит ли Маша? ходит ли? что зубки? Саше подсвистываю».
«Целую Машу и заочно смеюсь ее затеям. Она умная девчонка, но я от нее покамест ума не требую; а требую здоровья. Довольна ли ты немкой и кормилицей? Ты дурно сделала, что кормилицу не прогнала. Как можно держать при детях пьяницу, поверя обещанию и слезам пьяницы?»
«Радуюсь, что Сашку от груди отняли, давно бы пора. А что кормилица пьянствовала, отходя ко сну, то это еще не беда; мальчик привыкнет к вину, и будет молодец, во Льва Сергеевича».
«Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать, и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута, и что их маменька ужас как мила была на Аничковских балах».
«Целую тебя, душа моя, и всех ребят, благословляю вас от сердца».
«Мне кажется, что Сашка начинает тебе нравиться. Радуюсь: он не в пример милее Машки, с которой ты напляшешься».
«Целую Машку, Сашку и тебя; благословляю тебя, Сашку и Машку; целую Машку и так далее, до семи раз».
«…Сегодня день рождения Гришки, поздравляю его и тебя. Буду пить за его здоровье. Нет ли у него нового братца или сестрицы? погоди до моего приезда».
Строки эти, то полные беспокойства за здоровье детей, их судьбы, то шутливые, взяты из пушкинских писем к жене. В этих посланиях, обращенных к Наталии Николаевне, предстает совершенно иной, лишенный хрестоматийного глянца, не знакомый нам Пушкин: Пушкин — отец семейства, любящий и заботливый, радующийся первому детскому зубику.
Но и тревожные раздумья о будущем детей одолевают поэта: «…я не могу и не хочу быть щедрым за их счет»; «…я их будущностию и собственностию шутить не могу». И все же дети для Пушкина — это и особое состояние души, источник новых вдохновений и возможность примирения со столь несовершенным миром: «Мое семейство умножается, растет, шумит около меня, — писал поэт своему задушевному другу Павлу Нащокину в январе 1836-го. — Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. Из этого следует, что мы хорошо сделали, что женились».
Первая дочь поэта, Маша, родилась в Петербурге 19 мая 1832 года. Бартенев, вероятнее всего со слов Нащокина, записал, что Пушкин «плакал при первых родах и говорил, что убежит от вторых». (И действительно, Александр Сергеевич при рождении других детей, сознательно или случайно, приезжал домой уже после их появления на свет.)
О рождении дочери поэт извещал свою добрую знакомую княгиню В. Ф. Вяземскую: «…представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на все свое самомнение». «Маленькая литография», «беззубая Пускина» стала предметом особой отцовской гордости, чувства доселе не испытанного поэтом.
«Невестка чувствует себя хорошо, а малютка у нее хоть куда; на кого будет больше похожа, нельзя сказать, — пишет мужу сестра поэта Ольга Сергеевна, — но, кажется, скорее на отца, и выйдет такая же крикунья, как и он, судя по тому, что голосит и теперь очень исправно».
