Год 1844-й – переломный в судьбе Наталии Николаевны. В самом его начале она познакомилась с будущим мужем, и впервые за горькие долгие семь лет одиночества для нее забрезжила надежда на добрые перемены. Когда, в каком месяце писал художник ее портрет – во время ли вдовства Наталии Николаевны, к свадьбе ли (венчание состоялось в июле того же года в Стрельне под Петербургом) или уже после замужества? И кто заказал эту акварель? Возможно, сам Петр Петрович Ланской, генерал-майор, командир лейб-гвардии Конного полка. Ведь благодаря генералу, обожествлявшему свою супругу, и были созданы многие ее портреты. Но тогда акварель Гау должна была бы остаться у детей и внуков Наталии Николаевны.
А может быть, акварель была заказана кем-то из друзей или поклонников поэта? Или кто-то из членов царской фамилии, симпатизировавший Пушкиной, пожелал иметь изображение редкостной красавицы? Как знать… Ведь Владимир Гау к тому времени уже носил почетный титул живописца Его Императорского Величества. Акварельный портрет требует и мастерства, и кропотливой техники, и пишется он не в один сеанс. Что думала, о чем вспоминала тогда Наталия Николаевна, испытавшая на своем недолгом веку столь много страданий, сидя перед мольбертом художника?
Трудно поверить, что изображенная на портрете молодая дама, более похожая на юную барышню, – мать четверых детей (из коих старшей дочери, Маше, минуло уже двенадцать лет). Но что-то тревожное есть в ее облике – при всей внешней безмятежности – тихая, глубоко затаенная печаль в прекрасных светло-карих глазах…
Светло-серое платье с жемчужным отливом и глубоким декольте – достойным обрамлением прекрасных точеных плеч, утопающих в легкой пене кружев. Ярко-красная роза на груди – «неувядаемая роза». И будто ее слабый отблеск – нежнейший румянец на матово-бледном лице. Никаких драгоценностей – ни колье, ни подвесок, ни диадемы – ничего, что могло бы отвлечь от ее лица, ее глаз.
Утонченный, безукоризненный вкус. И ни тени кокетства. Тот самый «милый, простой, аристократический тон», что так нравился поэту.
Волосы разобраны на прямой пробор, гладко зачесаны и собраны на затылке, ниспадающие до плеч локоны – прическа по французской моде «а-ля Нинон», что очень шла Наталии Николаевне. А ведь так она убирала волосы и прежде, будучи женой поэта.
«Мочи нет, хочется мне увидать тебя причесанную à la Ninon; ты должна быть чудо как мила», – признавался жене поэт. Вот такой или почти такой же своей Наташей любовался некогда сам Александр Сергеевич.
Как у французского антиквара Мориса Барюша оказалось собрание известных русских портретов? История эта долгая и во многом таинственная. Его владельцем прежде был русский кадровый офицер Александр Александрович Попов. Во время Первой мировой он сражался в рядах французского легиона, после войны остался в Париже, там и открыл в 1920 году свой антикварный магазин – галерею русского искусства. В те годы, когда многие бежали из большевистской России, коллекция Попова росла как на дрожжах и пополнялась новыми бесценными экспонатами. Эмигрантский хлеб горек, и наследникам прославленных русских фамилий приходилось расставаться с милыми их сердцу семейными реликвиями.
Акварельные портреты – лишь часть коллекции. И какие блестящие имена: Орест Кипренский и Петр Соколов, братья Карл и Александр Брюлловы, Александр Молинари и Владимир Гау!
Сам Александр Александрович Попов, снискавший известность среди знатоков русского искусства, получил звание антиквара-эксперта и удостоился «Первой почетной премии города Парижа». После его смерти в 1960 году все богатейшее собрание наследовала вдова – Берта Ефимовна Попова. Через десять лет не стало и ее, и галерея перешла к парижским антикварам – братьям Элиоту (отцу Мориса) и Андре Барюшам, компаньонам Александра Попова. После кончины Андре наследство досталось племяннику – так Морис Барюш стал обладателем великолепной коллекции, в его владении оказался целый пласт пушкинской эпохи. Но жемчужиной своего собрания парижский антиквар считает портрет Наталии Пушкиной.
Все-таки я задала мучивший меня вопрос: решился бы г-н Барюш, естественно, на определенных и, разумеется, выгодных для него условиях, расстаться с этим замечательным портретом? Вряд ли во Франции эта акварель будет представлять столь же великую ценность, как в России… Морис Барюш загадочно улыбнулся и весьма неопределенно ответил, что пока он об этом не думал, но все может быть…
