И дальше, вплоть до, как вслед за П.А. Катениным отмечают все исследователи, неоправданного, резковатого перевоплощения в генеральшу и княгиню, Татьяна у Пушкина – сплошь Жозефина, трудно приживающаяся в чужой семье и на русской почве девочка-иностранка. Словно свалившаяся откуда-нибудь с Луны – чужая в своей «семье родной». Почти без языка. Вся с головой – в западных сентиментальных романах. Со странными для русской православной девушки замашками типа первой отправить плохо знакомому мужчине письмо да еще при этом впрямую признаться ему в любви…
«Освященное» авторитетом Пушкина письмо-признание Татьяны Онегину два века уже вводит нас в соблазн считать, что дворянские девушки, выросшие среди русскоязычной дворни, под присмотром своих деревенских мамок и нянек, поголовно «выражалися с трудом // На языке своем родном». Хотя не случилось ведь этого даже и с самим Пушкиным, в доме родителей которого по-французски говорили и читали явно больше, чем по-русски! Откуда ж у него, владеющего французским в совершенстве, симпатия к корявым девичьим «галлицизмам»?
XXIX
Скорее всего, дело даже не в самих девичьих «галлицизмах», а в незримом присутствии в этом лирическом отступлении Екатерины Бакуниной. Ведь кто такой упомянутый здесь знаменитый в свое время Ипполит Богданович? Автор стихотворной поэмы «Душенька». А что такое эта Душенька? Психея. Грация. Значит, в уме любого образованного русского человека – российская императрица Елизавета Алексеевна. А рядом с нею всегда – кто? Пушкинская пассия Екатерина Бакунина, с которой связан, как поэт давно уже осознает, один из самых значительных «грехов» его юности. То есть времен, когда Душенькой для него была еще сама Екатерина: помните
Но автор романа и в первых его главах – не только Ленский, но и Онегин. А потому есть в образе Евгения, конечно же, и хорошо знакомая девушке поэта Екатерине Бакуниной его ироническая «отсебятина» доссылочного, петербургского периода:
VIII
А раз есть в герое романа явная авторская «личность», то есть там и реальное пушкинское осмысление собственных промахов по судьбе. Особенно – в оставшихся в черновиках лирических отступлениях. Взять хоть строки, перекликающиеся с эпиграфом для первой главы из «Первого снега» Вяземского «По жизни так скользит горячность молодая // И жить торопится и чувствовать спешит»:
Разве это – не пушкинский перепев на «мотив» его собственной бакунинской «унылой» элегии 1816 года «Наслаждение» («В неволе скучной увядает…»)?
