«Боже! Какое волнение я испытала, читая ваше письмо, я так была бы счастлива, если бы письмо сестры не примешало бы горечи к моей радости… Ах, Пушкин, вы не заслуживаете любви, и я вижу, что была бы более счастлива, если бы уехала раньше из Тригорского и если бы последние дни, которые я провела тут с вами, могли изгладиться из моей памяти… Боюсь, вы не любите меня так, как должны бы были, – вы разрываете и раните сердце, которому не знаете цены; как я была бы счастлива, если бы была так холодна, как вы это предлагаете! Никогда еще не переживала я такого ужасного времени, как теперь, никогда не испытывала я таких душевных страданий, как нынешние, тем более что я вынуждена таить в сердце все свои муки». И дальше: «…уничтожьте мое письмо, когда прочтете его, заклинаю вас, я же сожгу ваше; знаете, мне всегда страшно, что письмо мое покажется вам слишком нежным, а я еще не говорю всего, что чувствую. Вы говорите, что письмо ваше глупо, потому что вы меня любите, какой вздор, особенно для поэта, что может сделать красноречивым, как не чувство? Пока прощайте. Если вы чувствуете то же, что я, – я буду довольна. Боже, могла ли я думать, что напишу когда-нибудь такую фразу мужчине? Нет, вычеркните ее! Еще раз прощайте, делаю вам гримасу, так как вы их любите. Когда-то мы увидимся. До той минуты у меня не будет жизни».
Интересно отметить, что, уничтожив перед женитьбой почти все письма к нему женщин, письма Анны Николаевны Пушкин сохранил.
Третья из тригорских барышень, миловидная Алина Осипова, была хорошая музыкантша и, как и ее сводные сестры, играла Пушкину его любимого Россини. Она нравилась Пушкину, и он посвятил ей шутливо-нежное «Признание» – «Я вас люблю, хоть я бешусь…».
«Признание» Пушкин предположительно записал в альбом Алины Осиповой.
Альбомы имелись у всех тригорских барышень. Пушкин с интересом рассматривал их, и эти наблюдения, бесспорно, отразились в одном из лирических отступлений четвертой главы «Евгения Онегина».
В альбом Анны Николаевны Пушкин записал посвященные ей стихи: «Я был свидетелем златой твоей весны…», «Увы, напрасно деве гордой…», «Хотя стишки на именины…»; в альбом Евпраксии: «Вот, Зина, вам совет…» и «Если жизнь тебя обманет…».
Был альбом и у Прасковьи Александровны – изящная тетрадь в сафьяновом переплете с золотыми застежками. Хозяйка предварила его сочиненным ею самою эпиграфом: «Не всякий рожден поэтом, не всякий может быть писателем и сочинителем, но чувствовать красоты изящного и ими наслаждаться может каждый».
В свой альбом Прасковья Александровна переписывала стихи Карамзина, Жуковского, Ламартина и других полюбившихся ей авторов. После сближения с Пушкиным в ее альбоме появились его стихи, стихи Дельвига и Языкова, вписанные их рукою.
Одно из первых писем, посланных Пушкиным в 1824 году из деревни, было письмо старшему сыну Прасковьи Александровны – Алексею Николаевичу Вульфу.
Когда Пушкин в юности навещал Тригорское, Алексей Вульф был подростком. Теперь ему шел девятнадцатый год.
По протекции дяди (со стороны отца), который служил «кавалером» при великих князьях Николае и Михаиле, малолетнего Алексея записали в пажи. Но Прасковья Александровна пренебрегла придворной карьерой и отправила сына не в Пажеский корпус, а в Дерптский университет.
Летние каникулы Вульф проводил в Тригорском. Там и нашел его приехавший с юга Пушкин. Они беседовали, гуляли, играли в шахматы. «…Я часто виделся с одним дерптским студентом… Он много знал, чему научаются в университетах… Разговор его был прост и важен. Он имел обо всем затверженное понятие, в ожидании собственной поверки», – писал позднее о Вульфе Пушкин.
Тогда они виделись недолго. Вульф в конце августа вернулся в Дерпт. Но за этот короткий срок у них завязались приятельские отношения. 20 сентября Пушкин послал Вульфу письмо, начинающееся стихами:
