Пущин не знал подлинных причин новой ссылки Пушкина и всей серьезности его положения. Близкий к правительственным сферам Тургенев знал больше – он сам был несколько причастен к повороту в судьбе Пушкина. 1 июля 1824 года Тургенев писал в Москву Вяземскому: «Граф Воронцов прислал представление об увольнении Пушкина. Желая coûte que coûte[120] оставить его при нем, я ездил к Нессельроде, но узнал от него, что это уже невозможно, что уже несколько раз и давно граф Воронцов представлял о сем, et pour cause[121], что надобно искать другого мецената-начальника. Долго вчера толковал я о нем с Севериным, и мысль наша остановилась на Паулуччи, тем более что Пушкин псковский помещик». Отсюда и предостережение Пущину.
Разговор Тургенева с влиятельным чиновником Коллегии иностранных дел Д. И. Севериным, знавшим Пушкина, происходил в самом конце июня, когда участь поэта еще не была окончательно решена. Через несколько дней Тургенев сообщал Вяземскому, что Северин «совершенно отказался принимать участие в его [Пушкина] деле, да ему и делать нечего. Решит, вероятно, сам государь; Нессельроде может только надоумить»[122].
Помня настойчивые просьбы Тургенева, Нессельроде «надоумил» царя, и вышло решение отправить Пушкина не в «места не столь отдаленные» (вторая ссылка, не исправился), а к Паулуччи. Только не в Ригу, где находился Паулуччи, и не служить, как рассчитывал Тургенев, а в ссылку, в деревню. Царь не собирался облегчать участь поэта. Наоборот. Теперь за каждым его шагом должен был следить целый ряд лиц – начиная по восходящей от опочецкого предводителя дворянства Пещурова, настоятеля Святогорского монастыря Ионы, псковского гражданского губернатора барона Адеркаса, генерал-губернатора Прибалтийского края и Псковской губернии маркиза Паулуччи, начальника Главного штаба барона И. И. Дибича и кончая самим царем, который лично решал судьбу поэта.
Пушкина боялись. Особенно потому, что он был необычайно популярен. Недаром в середине ноября 1824 года царь не на шутку встревожился, когда в рапорте о приехавших в столицу увидел фамилию «Пушкин». Узнав, что приехал не Александр Пушкин, а Лев, царь все же приказал Дибичу узнать, кто он таков, этот Лев Пушкин. «Царь, говорят, бесится, – писал поэт брату, – за что бы кажется, да люди таковы!»
В подобных обстоятельствах появление в Михайловском Пущина не могло пройти незамеченным и сулило его другу неприятности. Этого и опасался Тургенев. Тем более что и сам Пущин своим поведением тоже не внушал доверия властям. Внук адмирала, сын сенатора, был выпущен из Императорского лицея в гвардию, но вышел из военной службы и определился сперва в Петербургскую палату уголовного суда, а затем в Московский надворный суд – судьей. Поступок для человека его круга по меньшей мере странный. Пущин сам рассказывал, как, увидев его в Москве на балу танцующего с дочерью генерал-губернатора, один из московских «тузов» – князь Юсупов – спросил: кто этот молодой человек? Ему назвали Пущина, сказав, что он – надворный судья. «Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора! – воскликнул князь Юсупов. – Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное».
За этим действительно крылось необыкновенное. Надворный судья Иван Пущин состоял в тайном обществе и пошел служить судьей по идейным соображениям, стремясь облагородить эту должность и учреждение, где царили произвол и лихоимство.
Поездка к ссыльному Пушкину видного члена тайного Северного общества была и для него самого небезопасна. Но голос дружбы превысил голос рассудка. Пущин поехал. Правда, обставил все с предельной осторожностью. Как будто заехал по пути, невзначай. Из Пскова выехал поздно вечером, в темноте, незаметно. В дороге был ночью. В Михайловское явился рано утром, когда еще не рассвело. И уехал за полночь, пробыв у друга один только день.
«Проведя праздник у отца в Петербурге, – рассказывает Пущин, – после Крещения я поехал в Псков. Погостил у сестры несколько дней и от нее вечером пустился из Пскова; в Острове, проездом ночью, взял три бутылки клико и к утру следующего дня уже приближался к желаемой цели. Свернули мы наконец с дороги в сторону, мчались среди леса по гористому проселку: все мне казалось не довольно скоро! Спускаясь с горы, недалеко уже от усадьбы, которой за частыми соснами нельзя было видеть, сани наши в ухабе так наклонились вбок, что ямщик слетел. Я с Алексеем, неизменным моим спутником от лицейского порога до ворот крепости, кой-как удержался в санях. Схватили вожжи.
Кони несут среди сугробов, опасности нет: в сторону не бросятся, все лес, да снег им по брюхо, править не нужно. Скачем опять в гору извилистою тропой, вдруг крутой поворот, и как будто неожиданно вломились с маху в притворенные ворота, при громе колокольчика. Не было силы остановить лошадей у крыльца, протащили мимо и засели в снегу нерасчищенного двора…
