Он продолжал поиски лучшего даже тогда, когда все было переписано набело и сдано в печать. Отправив в Петербург для издания первую главу «Онегина», он шлет вдогонку просьбу к брату: «Перемени стих
А несколько позже снова: «NB г. Издатель Онегина
Понимаете?»
Когда наступала пауза и Пушкин задумывался, он рисовал. Рисовал на полях написанного или на чистом листе. Это мог быть автопортрет или портрет знакомого лица, автоиллюстрация или женские головки и ножки. В большинстве случаев это была фиксация занимавшей его в данный момент мысли – непосредственно связанной с тем, что он только что писал, или очень далеких воспоминаний, новых замыслов, размышлений. Он рисовал тем же пером, что и писал. Так же размашисто и уверенно. Его почерк рисовальщика похож на почерк поэта. Его рисунки так же остры и неповторимо оригинальны. Превосходная зрительная память позволяла ему изображать друзей и даже случайных знакомых, которых не видел много лет, с документальной точностью. Варьируя, как обычно, свою внешность, он вносит новый элемент – баки, которые впервые отпустил в Михайловском. С его иллюстрациями к «Онегину» не идут в сравнение иллюстрации, выполненные современными художниками-профессионалами. В Михайловском Пушкин рисовал особенно много. Его рабочие тетради этих лет хранят больше рисунков, чем все прочие рукописи до и после ссылки.
За работой Пушкин обычно проводил значительную часть дня.
День ссыльного поэта. Каким он был?
«В 4-ой песне Онегина я изобразил свою жизнь», – говорил Пушкин. И потом не раз повторял: «Совершенный Онегин», «слыву Онегиным»… Разумеется, он был далек от того, чтобы отождествлять себя с разочарованным, опустошенным, живущим «без цели и трудов» героем своего романа и подчеркивал это – «всегда готов заметить разность между Онегиным и мной». Но в их «вседневных занятиях» можно заметить немало общего. Об этом говорил в своих воспоминаниях и брат поэта: «Образ его жизни довольно походил на деревенскую жизнь Онегина»[131].
Пушкин, по свидетельству современников – родных, тригорских друзей, местных крестьян, – летом начинал свой день с короткого купания в Сороти; потом до обеда, как правило, работал; обедал поздно, по деревенским понятиям, и «довольно прихотливо» (в письмах брату содержатся настоятельные просьбы прислать «вино, вино, ром (12 бутылок), горчицы… сыру лимбурского», «горчицы, рому, что-нибудь в уксусе», да и няня рада была побаловать своего любимца, что потом не забыл упомянуть в посвященных ей стихах Языков); после обеда – прогулки, иногда верхом, чаще пешком. Местом прогулок обычно служили аллеи парка, берега Сороти, дорога вдоль опушки михайловских рощ по берегу Маленца, ведущая в Тригорское. Во многих рассказах о прогулках поэта упоминается железная палка, привезенная им из Одессы, которую всегда брал с собой. Вот один из таких рассказов: «Бывало, идет… возьмет свою палку и кинет вперед, дойдет до нее, подымет и опять бросает вперед, и продолжает другой раз кидать ее до тех пор, пока приходил домой в село»[132]. Об одной «чудной» встрече с Пушкиным рассказывал тригорский старик-крестьянин: «…раз это иду я по дороге в Зуево, а он мне навстречу; остановился вдруг ни с того ни с сего, словно столбняк на него нашел, ажно я испужался, да в рожь и спрятался, и смотрю; а он вдруг почал так громко разговаривать промеж себя на разные голоса, да руками все так разводит, – словно как тронувшийся»[133]. Как тут не вспомнить строки из откровенно автобиографической XXV строфы четвертой главы «Евгения Онегина»:
