При тираже 1200 экземпляров гонорар Пушкина составил более 8 тысяч рублей. Весь тираж разошелся менее чем в два месяца. Так же быстро он разошелся бы, если бы был в два-три раза больше. Плетнев с радостью сообщал об успехе издания, присоединяя к этому скрупулезный финансовый отчет. Подробные «рапорты», которые присылал Плетнев Пушкину после каждой изданной им книги поэта, – замечательные документы, свидетельствующие о состоянии издательского дела в России тех лет и подтверждающие справедливость слов издателя: «…работа у нас не дремлет, когда дело идет о твоих стихах. Все жаждут».
Предложения на издание его сочинений, одно заманчивее другого, поступали Пушкину от книготорговцев обеих столиц. Московский книготорговец С. И. Селивановский предлагал за второе издание трех поэм («Руслана и Людмилы», «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана») 12 тысяч. Петербуржцы тоже за ценой не стояли. И. И. Заикин предлагал за переиздание «Стихотворений» не меньше, чем Селивановский, а И. В. Слёнин за «Онегина» – сколько угодно. Однако Пушкин не торопился с ответом.
Свои проекты обширной издательской деятельности развивали Вяземский и Плетнев. Последний приводил точные расчеты, убедительно доказывающие возможность за короткий срок получить чистой прибыли 50 тысяч.
Возможно, Пушкин принял бы это предложение, если бы декабрьские события в Петербурге не отвлекли его внимания к другим планам, в другую сферу.
«Стихотворения», как и первая глава «Онегина», вызвали живейшие отклики в обществе и в печати. Имя Пушкина было у всех на устах. Ни одна газетная или журнальная статья, посвященная текущей литературе, не обходилась без отклика на новые сочинения Пушкина. Отклики были различные. Но первая глава «Онегина» и «Стихотворения» были доброжелательно встречены и читателями, и критикой. Только самые закоренелые архаисты высказывали свое недовольство.
Пушкин проявлял живой интерес к тому, что говорят и пишут о нем в столицах. «Читал объявление об Онегине в Пчеле: жду шума… – писал он брату. – Опиши о впечатлении, им произведенном»; «Шумит ли Онегин?..».
Заслуживает внимания тот факт, что иногда в журналах появлялись сообщения и отзывы о произведениях Пушкина, которые еще не были опубликованы, например о поэме «Цыганы».
Поэта интересовало все, что происходило в литературной жизни вообще. Этот жадный интерес – едва ли не в каждом письме. «По журналам вижу необыкновенное брожение мыслей; это предвещает перемену министерства на Парнасе»; «Что полярные господа?»; «Что Баратынский?»; «Что мой Кюхля, за которого я стражду, но все люблю?»; «Видел ли ты Николая Михайловича [Карамзина]? Идет ли вперед История?»; «Воейков не напроказил ли чего-нибудь?..». Сам он активно вмешивался в литературную жизнь, пользуясь для этого и стихами, и статьями, и перепиской.
Подчас попутно оброненная им в письме мысль, лаконичная острая оценка новой книги или журнальной публикации давали его адресатам больше для понимания того или иного литературного явления, чем пространная статья какого-нибудь присяжного критика. Таковы пушкинские оценки отдельных произведений Рылеева, Бестужева, Кюхельбекера, Вяземского, Козлова…
Эти оценки предельно доброжелательны, снисходительны, когда дело не касалось вопросов принципиальных. Так, поэт тепло отзывается о некоторых не особенно высокого достоинства произведениях Н. И. Хмельницкого, А. Е. Измайлова, П. И. Шаликова. Но когда речь шла о чем-то принципиально важном, он был бескомпромиссно прям, даже резок, независимо от того, чье сочинение оценивал – самого близкого своего друга или неизвестного ему литератора: «Духи» Кюхельбекера – «дрянь», статья Плетнева – «ералаш»…
Интересно отметить, что иногда мысли и оценки Пушкина, высказанные в письмах к друзьям, вскоре без его ведома появлялись на страницах журналов или обсуждались в обществе.
Деятельное участие Пушкина в литературной жизни, горячая заинтересованность во всем, что ее касалось, определились его убеждением в огромной общественной роли литературы, высоком назначении поэта как духовного вождя своего поколения, глашатая передовых идей века. Он требовал уважения к личности поэта, соответствующего его назначению. Требовал для него творческой свободы. Все, что ограничивало эту свободу, вызывало его возмущение и решительный протест. С ранних лет вел он борьбу с притеснениями цензуры – «самовластной расправой трусливых дураков». Цензоры нередко служили мишенями беспощадно остроумных, злых его эпиграмм и критических заметок.
