А Хомяков в эту ночь долго не мог заснуть. Книги со стен дышали сжатым дыханием, пламя от лампадки скакало по потолку, как отдалённая зарница битв и сражений на
страницах всемирной истории. Но вот он освободил руку из-под простыни и провёл ей по
голове, согретой подушкою. Ни бумаги, ни карандаша рядом не было, и он просто вслух
прошептал:
Отмечен богом меж людей —
Единый, многоликий —
Великий в сложности своей.
И в простоте великий!
Это было сказано очень по-старомодному, но это было то, что он сейчас подумал о
Пушкине. Это была правда о нём.
А утром, проснувшись, Алексей Степанович Хомяков об этом своём поэтическом
облачке совершенно забыл.
XVI.
Встреча с царём, освобождение из михайловской ссылки, суета коронации, весёлые
свидания с друзьями, вызов на дуэль Толстого-Американца, чтения своего «Бориса», знакомство с Мицкевичем, милые вечера у Ушаковых и, наконец, страстное увлечение
Софьею Пушкиной, однофамилицей и отдалённой «кузиною», — всё это кружило поэта, как в водовороте. После двух лет, проведённых в тихом Михайловском, где он работал и
сосредоточенно размышлял, душевное состояние его было теперь одновременно
приятным и утомительным. Осень стояла — время труда, но какая же работа в Москве?
Среди всеобщего шума Пушкин всё более задумывался. Он был прощён, но оставался
душою на стороне декабристов. И царю сказал, что вышел бы с ними на площадь. Потому
будущее не сулило спокойных трудов. А между тем тянуло к работе. «Онегин» был ещё
далёк от завершения. «Помни, мамушка: свечей мне нужны не фунты, а пуды!» — он
вспоминал это и улыбался. И — нянин ответ: «Знаю, знаю, голубчик, какой ты у меня
неуёмный!»
Однако так скоро, как думал, выехать не удавалось. Может быть, и удалось бы, если бы
не... Софи Пушкина! Осень, а всё это было подобно летней грозе. Видел раз в ложе, в
театре, и другой раз на балу, а в третий — посватался! Софи была хороша и была
бесприданница. Пушкин страстно хотел, чтобы его предложение было принято, и ужасно
боялся, что не составит ей счастья...
В деревню — одуматься, во всём разобраться, сообразить! В деревню — работать!
XVII.
У Сухаревой башни съехались два извозчика. Один окликнул другого:
— Слышь, новость знаешь?
— Каку таку новость? — встрепенулся другой.
— Пушкина-поета царь простил, я щас его до дому вёз.
— Да как же ето?
— А так! Пушкин-то сочинил каки-то то стихи супротив провительства, а государь-то, Николашка, в крепость его велел упрятать. И велел ему там писать стихи. Ну, Пушкин и
написал ему: «Поймали птичку голосисту». Царь-то и простил его за стихи.
— Чудно'!
— То-то, что чудно'! Пушкин, он покажет себя ишо! Всю дорогу с им разговаривали.
— Вестимо, покажет.
Слух этот гулял по Руси около года, попутно рождая и другие домыслы. И чем
невозможней они казались, тем охотнее в них верили.
Свидетельство о публикации №215112602323
