В Покровском соборе монастыря похоронен князь
В Московском университете светлой личностью был профессор
В 1830 году, после смерти А. Ф. Мерзлякова, Давыдов занял кафедру истории русской литературы.
В 1832 году, когда Давыдов был уже известным ученым (математиком, физиком, историком, философом и словесником), имел звание академика, а А. С. Пушкин уже находился в зените своей поэтической славы, министр С. С. Уваров привез его в Московский университет. Читал лекцию И. И. Давыдов, профессор истории русской литературы. Рассказывает об этом событии очевидец, студент университета, впоследствии известный писатель И. А. Гончаров: «Когда он вошел с Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: в то время был в чаду обаяния от его поэзии… И вдруг этот гений, эта слава и гордость России – передо мною в пяти шагах! Я не верил глазам…
«Вот вам теория искусства, – сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, – а вот и самое искусство», – прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно, заранее приготовленную. Мы все жадно впились глазами в Пушкина. Давыдов окончил лекцию. Речь шла о «Слове о полку Игоревом», разговор, который мало-помалу перешел в горячий спор. «Подойдите ближе, господа, – это для вас интересно», – пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров. Не могу выразить, как велико было наше наслаждение – видеть и слышать нашего кумира.
Я не припомню подробностей их состязания, – помню только, что Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож. Его щеки ярко горели алым румянцем, и глаза бросали молнии сквозь очки… Пушкин говорил с увлечением, но, к сожалению, тихо, сдержанным тоном, так что за толпой трудно было расслушать. Впрочем, меня занимал не Игорь, а сам Пушкин.
С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, в жестах, сопровождающих его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека».
А вот портрет И. И. Давыдова, нарисованный тем же И. А. Гончаровым: «Высокого роста, несколько сутуловатый, с довольно благообразным лицом, умными серыми глазами, с мерными, округленными жестами, он держал себя с условным достоинством; речь его была плавная, исполнена приличия. Но от него веяло холодом, напускною величавостью, которая быстро превращалась в позу покорности и смирения при появлении какой-нибудь важной персоны из начальства <…>. Мы глубоко уважали и горячо ценили Каченовского, любили Надеждина, Шевырева, а Ивана Ивановича Давыдова почитали за ученого <…> и вместе ловкого практического человека, но симпатии, повторяю, у нас к нему не было. Ловким и практическим человеком мы считали его потому, что он был в большом ходу в московском обществе, занимал, кроме профессорской, другие должности <…> и был в большом фаворе у министра. Потом это подтвердилось: он перешел на службу в Петербург, на должность директора Педагогического института, нахватал чинов, звезд и достиг звания сенатора».
Далее И. А. Гончаров продолжает: «Но и Иван Иванович принес нам значительную дозу пользы тем, что знакомил нас <…> с историею философии и потом упражнял в русском языке практически».
Через несколько дней после посещения Московского университета Пушкин был зван на обед к С. С. Уварову, где также присутствовали И. И. Давыдов, М. А. Максимович и М. Г. Павлов – все как один ученые светила. Пройдет десять лет, уже не будет Пушкина, и Давыдов из желания угодить Уварову в «лекции по истории русской литературы не упомянул Пушкина»… Насколько же прозорливым оказался И. А. Гончаров в оценке своего учителя.
