Но даже собственный «щей горшок» был доступен далеко не каждому обитателю Петербурга. Столицу наводняли тысячи нищих.
В 1814 году тогдашний министр полиции генерал С. К. Вязмитинов предписал городским властям очистить Петербург от «просящих милостыню» казенных и помещичьих крестьян и дворовых. Из этого предписания явствовало, что просили подаяние даже отставные штаб- и обер-офицеры. Несмотря на все правительственные старания, количество нищих в Петербурге росло. В 1837 году решили создать особый Санктпетербургский комитет для искоренения нищенства. Комитету выделили собственный дом в Коломне близ Аларчина моста, и он занялся «разбором всех лиц обоего пола, забираемых полициею за прошение подаяния и бродяжничество, для распределения и призрения их и для изыскания действительных средств к искоренению нищенства». За один год признали нищенствующими по уважительным причинам 1516 человек, которых и «призрели». Однако в голодные годы по стране разбредались мужики целых уездов и губерний. Да и разорившемуся купцу или мещанину или лишившемуся места чиновнику зачастую ничего другого не оставалось, как идти по миру с сумой. И потому искоренить нищенство не удавалось.
Ранним утром на улицах города, пишет в «Панораме Санкт-Петербурга» А. Башуцкий, «появляются люди в черных ветхих салопах, дурных кафтанах, заплатанных шубах; они робко, как тени, тянутся под стенами, заходят за углы домов, заглядывают в окна нижних ярусов и, жалобно сгибаясь, останавливаются у запертых еще дверей лавок и магазинов, дожидая их открытия. Это нищие… Спросите: где спали эти люди, так рано встающие? Может, в каком-нибудь отдаленном переулке под дождем и ветром, за углом забора, в сыром подвале… До обедни они будут бродить из лавки в лавку, кланяясь в каждой; в русских сиделец безмолвно подаст им во имя Христа грош; в иностранных из двадцати в одной им дадут его, в других же скажут Бог даст, пошел».
Жалким бездомным нищим кончает свою жизнь пушкинский Евгений:
Заглянув в корень отечественной истории, поэт в «Медном всаднике» уловил роковую связь участи мелкого чиновника и судеб самой невской столицы. Едва ли не главной достопримечательностью выросшего на болоте великого города было отсутствие в нем естественных хозяев, потомственных бюргеров, истинных горожан. Петербуржец был изначально чужим в стенах собственного города. И такая досадная странность полуевропейской российской цивилизации заставила Пушкина ощутить Петербург городом, подвластным призраку, фантому, историческому наваждению.
Разноликое и пестрое петербургское население четко подразделялось на две основные категории — на тех, кто носил платье, сшитое на русский манер, и тех, кто предпочитал европейский покрой. Мужики, мещане, купцы, духовенство одевались по-русски. Блюстители отеческих нравов составляли в общей сложности три четверти обитателей столицы. Носившие немецкое платье господа — дворяне, разночинцы, иноземцы — являли собою, соответственно, остальную четверть жителей города, что в конце 1810-х годов равнялось примерно ста тысячам человек. Причем, из-за границы, из чужих краев были родом тысяч тридцать ремесленников, разночинцев и российских дворян. «Масса иностранцев в Петербурге образовалась из подданных почти всех государств, — свидетельствовал И. Пушкарев в своем „Описании Санкт-Петербурга“, — как-то: австрийцев, великобританцев, германцев, швейцарцев, пруссаков, французов, итальянцев, нидерландцев, шведов, датчан и весьма малого числа одних только мужчин испанцев, португальцев, греков, турок, молдаван, индийцев, персиян, американцев, бухарцев и даже одного китайца, совершенно разнствующих между собою как в образе жизни, так в нравах и обычаях».
