Тами вернулся домой поздно. Значительное количество трубок
— Кофе! — В банке он хотел быть до того, как тот откроется.
Даер некоторое время поспал урывками, ум его отягощался полумыслями. Около четырех он сел, чувствуя, что окончательно проснулся, и заметил яркость снаружи. Воздух в комнате был сперт. Он подошел к окну, открыл его и высунулся, рассматривая залитые лунным светом черты холмов на другой стороне гавани: ряд черных кипарисов, дом, бывший крохотным кубиком сияющей белизны на полпути между узким пляжем и небом, посреди мягкой бурой пустоши склона. Все это было выписано со скрупулезным тщанием. Он вернулся в постель и забрался под теплые покрывала. «Никуда не годится», — сказал он себе, думая, что если и дальше будет себя так чувствовать, то уж лучше навсегда остаться жертвой. По крайней мере, он будет себя чувствовать собой, а вот в данный момент слишком уж сознает давление этого чуждого присутствия, требующего, чтобы его выпустили. «Не годится. Не годится». Изнывая, он перевернулся. Вскоре свежий воздух, поступавший в окно, усыпил его. Когда он снова открыл глаза, комната пульсировала светом. Вышло солнце, огромное и ясное в утреннем небе, и его сияние дополнялось водой, отбрасываемой на потолок, где она шевелилась пламенем. Он вскочил, встал у окна, потянулся, почесался, зевнул и улыбнулся. Если вставать достаточно рано, размыслил он, можно успеть на борт дня и ехать на нем легко, а иначе он обгонит тебя и придется по ходу толкать его самому перед собой. Но как ни сделаешь, вы с днем вместе сойдете во тьму, снова и снова. Перед открытым окном он принялся делать приседания. Много лет он жил незаметно, не замечая себя, сопровождая дни автоматически, преувеличивая усилия и скуку дня, чтобы ночью дать себе сон, а сон использовал для предоставления себе энергии пережить следующий день. Обычно он не утруждался говорить себе: «Тут только это, больше ничего; отчего же стоит это преодолевать?» — потому что чувствовал, что на такой вопрос ответить нельзя никак. Но в этот миг ему казалось, что он нашел простой ответ: удовлетворение оттого, что он может это преодолеть. Если посмотреть с одной стороны, это удовлетворение — ничто, а если с другой — оно было всем. По крайней мере, таково ему было тем утром; достаточно необычайно, чтобы он дивился решению.
От ясности воздуха и силы солнца он под душем засвистал, а когда брился — отметил, что очень проголодался. Уилкокс явился без пяти девять, тяжко забарабанил в дверь и сел, отдуваясь, на стул у окна.
— Ну, сегодня великий день, — сказал он, пытаясь выглядеть и небрежно, и жовиально. — Очень не хотелось поднимать вас в такую рань. Но лучше сделать все как можно быстрее.
— Что сделать? — сказал Даер в полотенце, вытирая лицо.
— Деньги Эшкома-Дэнверза тут. Вы их забираете у Рамлала в «Креди Фонсье». Помните?
— А! — Лишнее и неприятное усложнение дня. Недовольство просквозило у него в голосе, а Уилкокс заметил.
— Что такое? Дела мешают вашей светской жизни?
— Нет-нет. Ничего такого, — сказал Даер, причесываясь перед зеркалом. — Мне просто интересно, почему мальчиком на побегушках вы выбрали меня.
— В каком смысле? — Уилкокс выпрямился на стуле. — Уже десять дней назад мы вроде договорились, что разгрузите меня от этого поручения. Вы скандалили и требовали начать работу. А я вам даю первое конкретное задание — и вы меня спрашиваете, почему я вам его даю! Я попросил вас это сделать, потому что мне очень поможет, вот почему!
— Ладно, ладно, ладно. Я же не возражаю, правда?
Уилкокс заметно успокоился.
— Но боже ж ты мой, какое-то вывихнутое у вас ко всему этому отношение.
— Вы так считаете? — Даер встал на солнце, глядя на него сверху вниз, по-прежнему причесываясь. — А может, все это — вывихнутое.
Уилкокс собрался заговорить. Затем, передумав, решил дать Даеру высказаться до конца. Но что-то у него на лице, должно быть, предупредило Даера, потому что он не стал продолжать и упоминать британские валютные ограничения, как собирался, чтобы только позволить Уилкоксу понять, что под «вывихнутым» он имел в виду «незаконное» (поскольку Уилкокс, похоже, считал, будто он пребывает в невежестве относительно даже этой детали), сказал просто:
