— Да, Марлен охоту по-прежнему любит, – стараясь говорить как можно более небрежно, ответил Матвей Петрович, – мы и сейчас часто балуемся. Я и сам не прочь поохотиться.
— В самом деле?
— А что, не похоже?
— Просто вы выглядите, как бы это сказать?.. Ну, стопроцентно городским жителем. Трудно представить вас с огнестрельным оружием, или с ножом в руках, освежёвывающим какую-нибудь скотинку, – он усмехнулся. – А вот хозяин ваш, за версту видно – охотник! Без обид? Лады?
«Вот стервец, – подумал, Матвей Петрович, – как это он почуял, что я в обморок падаю, когда этот живодер шкуру с лося или кабана чуть ли не с живого сдирает?»
Потом вспомнил, с кем имеет дело – удивляться перестал, и подумал, что уж для его собеседника-то как пить дать не привыкать к такому пустяку.
Честно говоря, Матвей Петрович охоту не переваривал. Да чего там – просто ненавидел! Но приходилось перешагивать через себя. Наступать грубым охотничьим сапогом себе на горло. Игра стоила свеч – на охоте, милостивые государи, личные дела решать куда проще. И особенно с Пронькиным – если кого и уважал Марлен Марленович, так это охотников. Люди, не изведавшие вкуса крови, были для него неполноценными существами, в лучшем случае – второсортными.
Посетила Матвея Петровича также и другая мысль: что-то подозрительно часто извинялись эти ребята. Сам собой напрашивался совершенно естественный вопрос: к чему бы? И на этот вопрос следовали такие же естественные ответы: либо ребят этих, верней их возможности, Марлен сильно завышает и тогда задуманная операция провалится в самом зародыше; либо (этот вариант наиболее вероятен) в данный момент и в данном месте наблюдается примитивнейшее «разводилово» – цену братва набивает. Ну, да, правильно – Марлен сказал: денег не жалеть. Но оставался неясным вопрос: чьих, собственно, денег? У Матвея Петровича имелись веские основания полагать, что его денег. В смысле матвейпетровичиных.
Он вздохнул. На всякий случай, мысленно. Чтобы не выдать волнения. Интересно, сколько эти бандиты с внешностью творческих интеллигентов заломят? Никак не меньше червонца, – крутилась и крутилась назойливая мысль, мешая сосредоточиться на беседе. Благо дело, хоть и косят под образованных, и речи тут у них – ну, чисто английский парламент, а блатные они и есть блатные – ежели б догадывались, о какой вещице речь, то пальцем бы за червонец не шевельнули.
Не успело все это промчаться по нейронам, передаться через синапсы эффекторным и другим клеткам, составляющим головной мозг Матвей Петровича, как дурные предчувствия стали, похоже, претворяться в жизнь.
- Матвей Петрович, Матвей Петрович, вы слышите? – сдается, уже не в первый раз поинтересовался Полевой.
- Да-да, извините, отвлекся... Слушаю вас.
- Я говорю: вещица эта ваша, похоже, не простая. Мы слегка справки навели. Есть мнение специалиста, что ножичек этот настоящий. И лет ему не сто, как вы нам сообщили, а больше, значительно больше. – Он испытующе посмотрел на своего визави. – Но это неважно... Из уважения к Марлену мы за свою работу ничего не возьмем, но так получается, что не просто будет вытащить эту штуку. Тем более, мусора замужрили – мокроту на вашего байбута шьют...
Матвей Петрович непонимающе открыл рот и посмотрел на Полевого.
- А, ну да, ну да, – улыбнулся тот и перевел: – извиняюсь, из милиции сведения поступили – в убийстве замешан кинжальчик. И дело на него заведено... Но это нам все равно.
«Цену набивает», – опять подумал Корунд.
Но, похоже, Полевому было наплевать на мысли Матвея Петровича, точнее – на посетившее его сомнение.
В очередной раз призвал Матвей Петрович на помощь полузабытые наставления руководителя драмкружка Дома пионеров, куда в восьмом классе определила его мама Вероника Матвеевна, грезившая вырастить из юного отпрыска, к тому времени вовсю проявляющего недюжинные способности, даже талант в области лицедейства, нового Станиславского.
«Матвеюшка, – бывало сокрушалась она, поплевав на носовой платок и оттирая им перепачканную шоколадом остренькую мордочку пятилетнего Матвея Петровича непонятно для чего коверкая слова, – этя ктё этя съел у нас весь щикалат?» – «Этя не я!» – без малейшего колебания ответствовал юный отпрыск, полностью игнорируя железные улики, имеющие место быть в прямом смысле – налицо!
Немало воды утекло с тех пор, но, тем не менее, можно без преувеличения утверждать: уж что-что, а умение врать с невинным видом закрепилось за Матвеем Петровичем на всю оставшуюся жизнь.
И на сей раз он очень натурально сыграл полное пренебрежение к вопросу аутентичности интересующей его вещи и, как бы между прочим, заметил:
– Честно говоря, не берусь судить о подлинности этой штуковины. Я, видите ли, не специалист... Но сам лично читал заключение экспертов: это копия римского меча, изготовленная в конце девятнадцатого века.
– Специалист специалисту рознь, – с изрядной долей сомнения в голосе произнес Полевой.