– Пришел поприсутствовать при родах? – спросил Черников, пожимая мне руку. Я не ответил, присел на подоконник, сдвинув чахлый кактус. Тотчас же почувствовал прикосновение сквозняка к пояснице. Да, в молодости на такие вещи внимания не обращаешь, только потом приходится расхлебывать.
– Высота? – потребовал Королев.
– Тысяча шестьсот, – ответили ему по громкой связи. – Начинаем поворот.
– Наш летит? – спросил я.
– Летят, Вася, – ответил Прокофьев мечтательно. – Летят.
Могучая сверхтяжелая ракета Н-3 поднимала в небеса танковую обойму: трехуровневую платформу, на которой дремали, ожидая своего часа, не учебные, а самые настоящие боевые «Оски»: злые и зубастые.
– Высота две триста. Поворот завершен, – прозвучало по громкой связи. – Полминуты до отделения первой ступени.
– Добро, – отозвался Королев.
Интересно, каково это – знать, что твое детище, продукт твоего ума, материализованный благодаря стараниям тысяч лучших рабочих, сейчас в недоступной высоте, над всем миром? И солнце – необыкновенно яркое, обжигающее – золотит ракете бока.
А о тебе никто слыхом не слыхивал. Ну кроме тех, у кого доступ по первому уровню секретности. А для остальных ты – невидимка, ноль, не существуешь. Ты пишешь научную работу или статью, а она выходит под безликим псевдонимом. Ты не имеешь права принимать участия в международных конференциях. Нобелевская тебе не светит. Твоя судьба – быть козырем в чьем-то залатанном, прокуренном рукаве. Широко известным в узких кругах деятелем. Хотя ты – ученый мирового масштаба, и каждая твоя работа – это вклад в развитие не какой-то отдельной страны, а цивилизации.
– Вторая ступень отработала, высота сто пять тысяч. Отделение.
– Отделение подтверждено. Выход на опорную орбиту подтвержден, НИП-10, передаем управление аппаратом вам.
– Спасибо, ЦУП. – Королев откинулся на спинку кресла.
– Получаем телеметрию, – немедленно доложил старший по смене, – параметры орбиты расчетные, бортовые системы работают нормально.
– Ну и отлично, – отозвался генеральный конструктор. – Так держать.
Я волновался. Да и все наши – танкисты – волновались. И от этого мысли всякие лезли в голову. Так сказать, не совсем уместные.
– Мы пришли с войной… – тихо сказал Апакидзе.
– Теперь не говорят «война», Гриша, – ответил Прокофьев. – Теперь говорят «принуждение к миру».
– Вот если бы на Луну полетели не танки, а луноходы Бабакина… – предположил я.
– История не знает сослагательного наклонения, – с умным видом процитировал кого-то Янсонс.
Запиликала тревожная трель, и все сразу встрепенулись. Старший офицер с явной неохотой поднял телефонную трубку, посмотрел виновато на Королева.
– Станция Висла-М докладывает, – сообщил он, бледнея. – Обнаружена быстролетящая цель, идет курсом на сближение…
И не успели мы толком осознать, что означают эти слова, как пункт управления огласил многоголосый удрученный писк, означающий потерю радиосвязи с космическим аппаратом.
– Телеметрия отсутствует, – последовала печальная констатация.
– Отправить запрос на аварийной частоте, – распорядился Королев, бросив взгляд на нас, он добавил: – Всех посторонних прошу покинуть пункт управления.
Мы безропотно кинулись к дверям. Последнее, что я услышал за своей спиной, – Королев требовал подтвердить факт использования США тактического ядерного оружия на околоземной орбите.
Все мечтают быть танкистами на службе у энергокорпораций – и трудяги, и офисный планктон. Говоруны-политики, учителя, врачи, экстремалы, мажоры. Потому что танкистов все любят, потому что танкистам все можно, потому что танкист – это как звезда кино, но только в танке, потому что быть танкистом – это кураж, веселье, достаток и опасность. Потому что скоро все рухнет, останутся только энергокорпорации. И все обесценится, только сила всегда будет в цене.
Примерно так рассуждал Антон Левицкий, ведя старую со свежими заплатками «Осу» по великой пустыне из присыпанной пылью застывшей лавы. Эта пустыня была известна под пафосным названием Океан Бурь.
