Пустая сцена полностью

И вновь я на сцене.

Прижимаю шершавые перчатки из тончайших черных кружев к лицу. Я закатываю глаза и претенциозно плачу. Мои руки нервно и импульсивно сжимают веер из пышных и пушистых страусиных перьев. Публика на грани самоистязания и истерии. Латентные мазохисты. Им нравится, как я страдаю. Мои страдания возносят их на пик блаженства. Они- представители высшего общества, холеные, ухоженные, в золоте, драгоценных каменьях, бархате, шелке, парче. Элегантны и изысканны. Нет, более, чем это. Они роскошны, шикарны до неприличия. Они восседают в амфитеатре и на балконах огромного королевского зала на сидениях, обитых самым дорогим красным бархатом.

А после моего выступления они расходятся, и зал заполняется надрывным алым цветом. Лучше бы в нас текла кровь именно такого оттенка.

Тяжелые люстры, сочащиеся бриллиантами… Я часто представляю, как эти люстры во всей своей великолепной тяжеловесности падают на уважаемую публику. В реальности же восторг этой публики, вызванный моими муками, падает на меня. А я падаю на пол. У меня удушье. Мышьяк, аммиак – какая теперь разница, как называется тот яд, отравивший мое существо.

Они заходятся бурными аплодисментами. Они в восхищении. В меня летят цветы, самые дорогие, самые редкие и экзотические и, конечно же, самые великолепные. Я дрожащими руками собираю букеты, такие неуместно ароматные. Зачем же вы так благоухаете, о, прекрасные? Ведь аромат ваш не принесет мне освобождения. В глазах- вечно бегущие слезы, грудь давит плита. Невозможно дышать. Я срываю с себя перья, стираю с лица яркие краски. И бегу по длинным коридорам в мою усыпальницу.

Наконец я в своем замке, своем храме. Мраморные, лакированные, до блеска отполированные полы. Я слышу шум босых ног и шелест платья. Платье такое пышное, в нем столько юбок, что мне кажется, я могу взлететь. Оно ниспадает подобно морской пене и струится бурным горным водопадом. Я скольжу по полу, я почти лечу. Мимо проносятся картины дивных неведомых мне фантасмагорий. На большинстве из них изображены существа с птичьими клювами вместо лиц, полуголые, сладострастные, двуличные, в окружении нездорового буйства цветов и неведомых фруктов.

Я падаю почти без чувств. Если бы… Но нельзя об этом даже думать. Потолки такие высокие, с вычурным орнаментом, белые-белые с позолотой. Пол приятно холодит измученное тело. И платье мирно шуршит словно что-то шепчет.

Сегодня Вега ожидала меня в моей комнате. Она взбила подушки, заменила воздушные балдахины над кроватью, надушила воздух розовой водой и поставила вазон со свежесрезанными каллами и лилиями.

Лилии. Я не раз ей говорила, что от них мне становится очень плохо. Она это сделала специально.

Я увидела, что стол опять ломится от еды.

Вам придется есть, строго сказала Вега.

Хотя она знает, что я не могу ничего есть после выступлений. Что я вообще не могу есть.

Если вы не будете есть, то придется вас связать и насильно кормить, чтобы вы вконец не ослабли, предупредила она.

Я упала на пол и заплакала со всем имеющимся у меня отчаянием. Боль разрывала на части мою душу.

Слезы не помогут. Чем больше будешь плакать- тем хуже тебе.

Вега была предельно откровенна. Как всегда. Это отличало ее от других.

Она подошла ко мне и схватила меня своими сухими, жилистыми, необычно сильными и цепкими руками.

Вставай, ничтожество! Думаешь, мне нравится поддерживать твою никчемную жизнь?

Она со всей силы кинула меня на кровать, резко собрала мои растрепанные длинные волосы, которые были черней самой беспросветной ночи, и принялась расчесывать их. Она изо всех старалась причинить мне сильную боль. Ведь она знала, что я не выношу даже самой незначительной боли. Была бы ее воля, она бы избила меня до полусмерти, либо вообще убила бы, но ей строго запретили наносить мне увечья. Я нужна была им живой.

Вега заставила меня поесть, после чего мне стало гораздо хуже. Более того, я видела, как она подсыпает мне в еду белый порошок. Несомненно, это был яд медленного действия. Чтобы никто ничего не заподозрил. Затем она наконец ушла.

Я лежала на своей неестественно огромной и широкой кровати на шелковых простынях под невесомым балдахином и горько и отчаянно плакала, не в состоянии остановиться. Слезы- мои сестры, страх- мой брат, и, должно быть, меня породило Отчаяние. Я лишь отсвет в окне, даже не призрак, а тень призрака. Исчезающая тень. Меня нет. Я стала сплошной болью, я вся – кровоточащая рана. Кажется, что нет спасения. Нет выхода из этой гробницы.

Вскоре ко мне зашел Тристан. Хитрый, двуличный, пропитанный ложью, сотканный из лицемерия.