Они напоминают мне голову, которой я украсил вход нашего скромного жилища, когда уходил. Ему не было больно. Не было страшно. Он ничего не почувствовал, когда я резал сухожилия и загонял лезвие тупого ножа промеж скольких позвонков. Все было предначертано. Участь вершится кем-то близким и родным. Похожим.
Я взял в руки судьбу Марка. Чахоточную и замерзшую. Приютил и обогрел, а затем предсказал и привел в исполнение то, что было предопределено. Не высшими силами и не древним разумом в кругу червивых стен. Только мной и моим рассудком. Моими руками… украшенными кровью руками… натруженными. Усталыми. Эти руки омывают мое лицо, соскабливая засохшую плоть вместе с все еще живой кожей. Щупают истощенную грудь, слушая сердце. Оно стучит. Панически. Словно мечтая о побеге, когда я забираюсь все глубже в чащу. Словно вор в чужом доме, я делаю осторожные шаги на притоптанном снегу, всматриваясь в белые скулы и пустые глазницы звериных черепов. Они служат предупреждением тем, кто осмеливается забраться так далеко от своего дома.
Скальная пещера, окутанная ледяной коркой, встречает меня зловонным холодком.
Отчего-то становится легко и спокойно.
Швыряю скромную трехглавую поклажу прямо к порогу и кричу. Что-то невнятное. Неосознаваемое даже мной самим. Ответ не заставляет себя ждать слишком долго.
Я хочу, чтобы он взял их себе и признал меня. Признал равным себе. Сделал меня таким же. Носителем чужой участи. Но ему этого мало.
Необходимо показать мне.
Необходимо, чтобы я увидел собственными глазами, как солнечный свет становится ничтожной блеклостью
Как чувство страха начинает гудеть в коленях, врезаясь осколками в грудину и подбородок.
Необходимо, чтобы я почувствовал, как чужая рука ложится на горло и давит.
Давит.
Давит.
Пока снег не обернется травой.
Пока солнце не обернется луной.
Пока участь не обернется судьбой.
