Когда меня арестовали, сыну было шесть лет, дочке — четыре.
В тюрьме я плохо спала. Измученная за день, я часов в двенадцать засыпала и почти всегда видела во сне детей. Играла с ними. Целовала их ножки, шейки, головки… В четыре часа я просыпалась, как от укола в сердце — ведь у меня отняли моих детей, может быть, я их уже никогда не увижу!
Первый год после ареста я не имела никаких известий из дома, а следователь меня пугал, что если я не буду помогать следствию (т. е. подписывать ложные показания на мужа), моих детей заберут в детдом и, возможно, поменяют фамилию, чтобы спасти их от моей разложившейся семьи. Они маленькие, особенно дочка, фамилию свою, конечно, забудут, и я никогда не найду их…
Через год я получила письмо от мамы. Узнав, что дети живут у нее, чуть-чуть успокоилась.
В камере почти все были матери, и разговоры о детях терзали душу. Я уже писала в своих воспоминаниях, как крик вновь поступившей в камеру женщины об оставленном ребенке вызвал массовую истерику.
Мы условились о детях не говорить.
Днем я как-то отвлекалась — читала, занималась с сокамерницами математикой и английским языком, сама кого-то учила.
Только в ночные бессонные часы, от четырех (у нас в камере был слышен бой часов) до шести (подъем), я позволяла себе вспоминать о детях.
Шурик всегда вспоминался мне слабеньким, беззащитным, меня охватывала щемящая жалость к нему. Но он поражал меня работой своей головки.
Когда ему было четыре года, мой муж принес плакатик с изображением эволюции: от лягушки, вылезающей из моря, каких-то зверюшек до обезьянки и, наконец, человека. Сын без конца спрашивал меня:
— А это кто? А как лягушка вылезла из моря, ведь у нее еще не было ножек?
Я, глубоко убежденная в том, что учение Дарвина неопровержимо, как-то все объясняла ему, а что не могла объяснить, говорила:
— Вот придет папа, он нам все расскажет.
Однажды сын спросил меня:
— А кто родил лягушку?
— Это была такая маленькая рыбка, которая ее родила.
— А кто родил рыбку?
Я опять что-то придумала и в конце концов дошла до червячка.
— А кто родил червячка?
— Маленький-маленький микробик, — ответила я.
Ответ мой как будто удовлетворил мальчика. Этот разговор был ранней весной. А поздней осенью он вдруг на прогулке сказал:
— Гм… А кто же родил микробика?
Спросим у папы, сказала я, не зная, что ответить, но пораженная тем, что он в свои четыре с половиной года пять месяцев думал над загадкой, которую еще не решила наука.
Эллочка была совсем другим ребенком. Она всегда приходила ко мне в воспоминаниях в каком-то сиянии радости и спокойствия. Однажды на Колыме в минуту острой тоски и отчаяния я посвятила ей стихотворение.
Как-то я гуляла с Эллочкой, Шурик был нездоров и оставался дома. Какой-то мужчина подошел к нам.
— Ой, какая девочка! — сказал он. — Как тебя зовут?
— Эллочка.
— А сколько тебе лет?
— Три года.
— Какая умная девочка!
— Нет, это мой брат Шура умный, а я глупая, но очень красивая!
Ее собеседник был поражен.
— Вот это да! Ну, можете за нее не беспокоиться, без женихов она не останется.
Еще воспоминание.
Как-то мы всей семьей отправились в гости к матери мужа. Эллочке тогда было три года. Но почему-то у нее не было настоящей куклы, только серые резиновые куклята.
Ha столе у сестры мужа стояла роскошная кукла-грелка в зеленом шелковом платье, с русыми косами. Эллочка схватила эту куклу, и больше мы ее в этот день не слышали. Она с куклой забралась в уголок и непрерывно в нее играла, укладывала спать, кормила, качала. Когда пришло время идти домой, она категорически отказалась отдать куклу, вцепилась в нее, кричала, плакала и говорила, что она останется жить у бабушки и будет играть с куклой. Отдать эту куклу бабушка не решалась, она принадлежала ее дочери и была ей чем-то дорога.
