С этого момента начинается любопытный поворот в нашем восприятии истории. Когда европейские государства, став богаче и сильнее, пошли против старых аристократических режимов, они посчитали себя вершителями мировых судеб: первыми, кто отринул традиционный уклад и заложил начало нового мира. Согласно этой логике, азиатские страны, которые колонизировали европейцы, были отсталыми и традиционными, а Запад помогал им освобождаться от пережитков прошлого.
Западная мысль издавна культивировала образ Китая как страны, застрявшей на ранней стадии своего развития. Немецкий философ Ф. Гегель (1770–1831) говорил, будто китайцы увязли в своей вечной гармонии с природой. Он считал, что прогресс нации возможен только на стадии, достигнутой современной ему Европой: когда государство рационально, не подчиняется миру природы, осознает себя и способно осмысленно вступать в борьбу и конфликты, которые способствуют его дальнейшему развитию. Социолог и экономист Макс Вебер (1864–1920), тоже живший в Германии, пытался понять, почему в Китае, в отличие от Европы, не произошло естественного перехода к капитализму. Он заключил, что китайцев ограничивало отсутствие в их мировоззрении ряда ключевых принципов. Вебер полагал, что конфуцианство и протестантизм заложили слишком разные философские основы: вот почему Китай приспосабливался к миру, а Запад пытался этот мир изменить.
Однако сегодня уже очевидно: многое в европейском наследии – и соответственно в нашей сегодняшней жизни – имеет китайские корни. Например, госэкзамены (такие, как Академический оценочный тест, или SAT – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США) впервые появились именно в Китае. Оттуда же родом и законы одинаковые для всех, и внесословная бюрократия во главе с образованной элитой.
Впрочем, рассуждая о том, чему Европа научилась у Поднебесной, необходимо сделать небольшую оговорку. На Западе прижилась лишь одна из граней китайской философии: идеи Мо-цзы и его интеллектуальных наследников – легистов. Согласно распространившейся в Европе концепции, люди – это рациональные агенты, которые управляют рациональными правовыми системами, исходя из универсальных законов. Экзамены в таком обществе служат исключительно для оценки способностей и знаний человека, а не его добродетели или нравственного развития. Учение моизма, вырвав из исходного морального контекста, стали рассматривать просто как один из рецептов создания бюрократического аппарата. Легизм сыграл ключевую роль в становлении того, что мы называем современным рациональным государством. А вот идеи, связанные с нравственным совершенствованием, человеколюбием и саморазвитием, остались за бортом.
Иными словами, Запад подражал азиатским формам государственного управления, но применял их по-своему. В Китае задачей было отделить богатство от политической власти, чтобы государством действительно управляли люди наиболее достойные и образованные. Европа же, поборов аристократическое общество, прочно соединила политическую власть с богатством. Человеку, не имеющему средств, наверх было по-прежнему не пробиться. Социальным лифтом на Западе стало не образование, а богатство. Не государство, а экономика.
Это один из путей борьбы с аристократическим укладом. Но не единственный. Просто, если на всю предшествующую историю человечества навесить ярлык «традиционная», мы не увидим в альтернативных идеях того, чему стоит поучиться.
А ведь, впустив в свою жизнь другие глобальные идеи, мы способны открыть новую страницу человеческой истории. Что с учетом сегодняшних личностных и социальных проблем может оказаться нашим лучшим шансом.
Некоторым из наших читателей может показаться, что Запад уже открыл для себя идеи Востока. Несколько десятилетий назад буддизм приобрел в США и Европе неслыханную популярность, обогатив нашу действительность целой россыпью понятий: медитация, самоосознавание, ашрамы. Многие из нас уже давно ощущают некую пустоту – чувство, что мы обманулись в своих грандиозных идеях. Мы ищем новые подходы, которые помогли бы нам жить более полной жизнью.
Но встраивание буддизма в западную парадигму и мировоззрение не обошлось без потерь. Изначальная привлекательность буддизма – в том, что он выглядит как противоядие от амбиций и корыстолюбия. Поэтому его и Восток вообще стали идеализировать, противопоставляя алчному и суетному Западу. Однако философию буддизма по-прежнему понимают во многом превратно, в духе все того же западного индивидуализма.
Возьмем, к примеру, самоосознавание. Лежащая в его основе концепция предполагает отрешенность, благодаря которой можно созерцать мир и каждое его мгновение, не давая оценок, чтобы не тревожиться. У нас же самоосознавание рекламируют как прием, позволяющий привнести спокойствие и безмятежность в динамичную жизнь. В последнее время бизнес-школы, корпорации и даже военные продвигают его как инструмент повышения производительности и эффективности.
