В эту минуту Даркембай протиснулся к дверям между Божеем и Байдалы и стал целиться из фитильного ружья на ножках, — бог весть, откуда оно у него взялось. Ружье было заряжено, — стоило только поднести огонь, и грянул бы выстрел. Даркембай, задыхаясь, окликнул Божея:
— У этого одноглазого нет сердца! Опять глумится над нами! Посторонись, я застрелю его!
И он стал поспешно высекать огонь. Но Божей дернул его за руку:
— Оставь! Не нам вершить кару над ним, — на то есть духи предков!
В этот момент раздался громкий голос Кунанбая:
— Выволакивайте их из нор! Свяжите, как рабов, и тащите оттуда!
Приказ звучал неумолимо. Толпа иргизбаев под предводительством Майбасара ринулась к дому. Перед дверьми они в нерешительности остановились. Но снова раздался окрик Кунанбая:
— Слезайте с коней! Ломайте двери! Напирайте все вместе!
Даркембай и другие, окружавшие Байдалы и Божея, дрались отважно. Но прозвучал приказ Кунанбая — и огромная толпа нападавших ворвалась в строение.
Оборонявшиеся не могли даже размахнуться соилами под низким потолком постройки. За несколько минут противник сломил и обезоружил всех. Побежденных начали выволакивать на улицу.
Едва Караша, Уркимбай и молодые жигитеки появились перед дверьми, толпа иргизбаев кинулась на них. Окровавленные, избитые, они продолжали сопротивляться, громко проклиная Кунанбая и понося его последними словами. Но Кунанбай не мог их слышать: шум и вой толпы заглушали все. Майбасар, дико сверкая глазами, исступленно кричал:
— Плетьми их! Не жалейте! С кем вздумали тягаться?
И его жигиты во главе с двумя посыльными — Камысбаем и Жумагулом — без сожаления работали плетьми, нанося удар за ударом.
Кунанбай не смотрел на это. Он продолжал пристально вглядываться в каждого, кого выволакивали из дверей. Он ждал только одного человека. Лишь на него он точил зуб. Этот человек был Божей.
Наконец показался и он. Но как он был непохож на других побежденных! Никто не осмеливался тронуть его. Божей вышел сам, без понуждения. Малахай из лисьих лапок не был сбит с головы, и одежда не была изодрана, как у других. Иргизбаи только сопровождали его, сомкнувшись вокруг тесным кольцом.
Стегнув коня, Кунанбай вплотную подъехал к Божею. Байсал, не отстававший от Кунанбая, тоже приблизился, тронув коня. Кунанбай громко приказал Майбасару и Камысбаю:
— В плети!
Камысбай и Жумагул кинулись к Божею, сбили его с ног и повалили на землю.
— В плети его! Стаскивайте с него одежду и бейте! — ревел Кунанбай, наседая конем.
— Чтоб твой глаз вытек! Э, Кунанбай, духи предков проклянут тебя!.. — дико вскрикнул Божей.
Но его повалили, стащили шубу и чапан. Камысбай наотмашь занес плеть. Спина и поясница Божея были обнажены, белое его тело лежало перед конем Кунанбая. Толпа мгновенно смолкла. Наступила мертвая тишина.
Плеть Камысбая со всего размаху опустилась вниз. Вдруг кто-то рванулся вперед, бросился на Божея и прикрыл его своим телом.
Это был Пушарбай из племени Котибак — ровесник и друг Божея.
— Довольно, довольно, Кунанбай!.. Араша!.. Араша!..{44} — кричал он.
Это привело Кунанбая в неистовство, он весь вскипел и в диком бешенстве стал крутить плеткой, крича:
— Плетьми его самого! Бейте его, собаку!
— Посмей только! — раздался сильный, властный голос рядом с ним.
Это был Байсал. Кунанбай резко обернулся и впился в него взглядом. Изменившееся лицо Байсала говорило слишком много. И все же Кунанбай не отступил.
— Бейте! Обоих бейте! — еще раз крикнул он.
Иргизбаи во главе с Майбасаром принялись за дело. Град ударов посыпался на Божея и Пушарбая.
Байсал, не слезая с коня, рванулся вперед и, нагнувшись, отшвырнул Майбасара.
— Котибак! Котибак! За мной, Котибак! — выкрикнул он родовой клич, и все котибаки дрогнули от этого, призыва. Большой толпой они отделились от Кунанбая и перешли на сторону жигитеков.
Те были уже подавлены, беспомощны и не могли присоединиться к Байсалу. Бой не возобновился. Но всем стало ясно, что Байсал оскорблен за Божея, за Пушарбая, за весь род и что в злобе и возмущении он круто повернул на сторону жигитеков.
Поняв это, жигиты и посыльные Майбасара не посмели продолжать избиение. Они отошли от Божея и дали ему подняться на ноги.
Встав с земли, Божей с бешенством крикнул в спину отъезжавшему Кунанбаю:
— Эй, Кунанбай! Я от пули тебя уберег, а ты в пламя меня бросил!.. Ты еще вспомнишь об этом!
Кунанбай собрал всех своих людей, оставшихся с ним после ухода котибаков, и в окружении все еще многочисленного отряда повернул обратно к Карашокы.
Закатный час. Сумерки сгущаются. Кажется, что ночь рождается во всех углах дома и, выползая оттуда, поднимается к потолку, нависая темным облаком.
Дом Улжан самый большой в зимовье Жидебай. Гостеприимный, просторный, он весь украшен коврами, кошмами, алаша{45}. В нем Абай живет со своей бабушкой и матерью.
Светильник еще не зажжен. Дома почти никого нет — все хозяйничают и хлопочут на дворе. Просторная комната, необычно пустая, кажется покинутой. Абай стоит на коленях у окна, выходящего на хребты Чингиса. Подперев подбородок руками, он облокотился на подоконник.
