Перед самым их приходом вечерний буфет уже закрылся на ночь, но они были ужасно голодны, и я их пожалела. А как иначе? Человек есть человек, какой бы у него ни был паспорт и есть ли он вообще. Я выставила им тарелку с холодным мясом, оливками и сыром и буханку хлеба и потом старалась не смотреть, как они за десять минут все это уничтожили. Мальчик по имени Хосе ел как свинья – как все мальчишки в его возрасте. Сюзанну я старалась держать подальше от этих людей.
Перекусив, они разговорились и показали причудливый набор дорожных документов. То, что они поддельные, не подлежит сомнению: совсем не тот цвет бумаги, какие-то смешные печати. Фотографии и те размытые. Но эти люди не похожи на преступников или шпионов. Просто очередные евреи в бегах. Кругом, как всегда, одни евреи. Гитлер многих из них отправил в исправительно-трудовые лагеря или выдворил из страны, и французы скоро последуют его примеру. Но куда им деваться? В Испании им сейчас рады не больше, чем в пятнадцатом веке. Может быть, их впитает в себя Америка: американцы все всасывают, как огромная вонючая губка. Скоро их запах будет доноситься через Атлантику.
Доктор Беньямин утверждает, что у него французское гражданство, он довольно хорошо говорит по-французски, с едва уловимо проскальзывающим акцентом. Недавно я слышала, как он шептался в холле с профессором Лоттом, и подумала: уж не секретная ли это встреча какая-нибудь? А иначе с чего вдруг такая доверительность? Не хватало еще, чтобы «Фонда Франка» превратилась в известное заведение для шпионов, о каких пишут в дешевых детективных романах.
Я поселила доктора Беньямина в худшем номере – с дыркой в потолке. Его спутники, Гурланды, поживут в соседнем, с двумя кроватями. Они, по всей видимости, хотят сесть утром в поезд на Мадрид, и это очень хорошо. Ужасно было бы, если бы офицеры из Мадрида застали их здесь. Им будет не понять, как это я, вдова Клаудио Руиса, принимаю у себя таких людей.
– А вы откуда? – спросила маленькая девочка со зрачками, похожими на опаловые бусы. На ней были белая кофточка и черная юбка, по-французски она говорила как-то странно. – Вы ведь не француз? У вас произношение не французское.
– Я прожил в Париже много лет, – сказал Беньямин.
– А раньше? Откуда вы?
Его беспокоило чрезмерное любопытство этой девочки, дочери хозяйки гостиницы. Что-то в ней пугало его. Она подкралась к нему в саду и начала допрос.
В дни его молодости в Берлине дети не заговаривали напрямую со взрослыми, они вообще редко говорили, если были не в компании сверстников. Он до сих пор вздрагивал, вспоминая, как однажды в Берлине встрял в разговор родителей во время званого обеда, устроенного ими для друзей. Неудовольствие, сверкнувшее в глазах отца, было достаточным наказанием, и он никогда больше не повторял этой ошибки.
Беньямин с радостью ответил бы девочке, откуда он. Вот бы рассказать ей о Берлине: о запахе глинистой почвы в парках, о сухой траве вдоль мостовой, о мишурном шуме ветра в умирающих деревьях; все напоминало ему о детских прогулках к Тиргартену[105], через мост Геракла со слегка покатой набережной рядом с ним. Ранней осенью после школы он осторожно спускался по склону и сидел под березой или лежал на мшистом берегу с видом на другую сторону канала. Чем-то тамошняя атмосфера была похожа на здешнюю, в саду у «Фонды Франки».
Настырность девочки, прикрывавшая собой глубоко укорененную вздорность, вызвала в его памяти образ одноклассницы Луизы фон Ландау. Эта бойкая черноглазая дочь состоятельных берлинцев была заводилой в той первой школе, где энергичная молодая учительница фройляйн Пуфаль руководила группой дерзких детей из буржуазных семей. Об ожесточенной борьбе за предводительство в этом классе были наслышаны многие, и фройляйн Пуфаль всегда уступала Луизе, неукротимой Луизе.
