Эти женщины, видимо, не понимали, что каждый отдельный случай – лишь маленькая часть большого события, которое называется Историей. Все мы дочери Руфи, чужестранки во времени.
Знаешь, Ганс, я не перестаю поражаться, сколько людей из тех, кого считаешь друзьями, оказываются предателями. Может быть, это просто в человеческой природе? Помнишь мадам Жирар – с кучерявыми волосами и синюшными щеками? Бородатую хозяйку? Я встретила ее на улице где-то за день до отъезда из Парижа – она сделала вид, что не знает меня! Как будто всего месяц назад я не отвозила ее мать на такси в больницу! Меня это возмутило, но, наверное, это глупо. Мне все хочется верить в то, что род человеческий лучше, бескорыстнее и благороднее, чем он есть на самом деле.
То, что было на Вель д’Иве… Ганс, как рассказать об этом? Можно было подумать, что за черными железными воротами в западном конце стадиона кричит скот, который привели на бойню. Там, в зале со стеклянной крышей, к ночи разместили большинство женщин из тех, что постарше. Я рада была тому, что мне ночевать пришлось под открытым небом, там было хорошо, свободно. Но те бедные женщины… Страшного с ними ничего не сделали, но вдруг обнажилась вся серьезность их положения, реальность обрушилась на них всей своей тяжестью. Застала врасплох. Да и кто может быть к такому готов?
Полетт, благослови ее Бог, успела подготовиться. Ты знаешь Полетт. Взяла с собой зубную щетку, кастрюльку, две ложки, губную помаду и бритвы (бритвы были нашей страховкой на самый крайний случай). Спали мы на разбросанном сене, привезенном, по слухам, «американцами». Какими еще американцами? С чего это им нынче все лавры достаются – они ведь ничего не делают, только сидят себе, как обычно, задниц не отрывая и ни во что не вмешиваясь? Полетт уверяла, что сено прислала еврейская благотворительная организация, которой руководит кто-то из ее знакомых, но и ей я не верю. Когда идет война, правду от лжи не отличить: слухи – это все, в них ищут утешение и надежду. Они – как мостики между мгновениями, без них мы бы все пропали.
Полетт прямо как школьница, надо всем смеется, хихикает. Курносый нос, веснушки, то, как она встряхивает челкой, – все у нее как у девочки-подростка. Я знаю ее так давно, может быть, поэтому и не обращаю уже внимания на ее экстравагантность. Такова дружба: чудачеств, на которые может коситься незнакомец, просто не замечаешь.
Абсурдность жизни на Вель д’Иве, может быть, и забавляла нас несколько дней, но круглые сутки завывали сирены воздушной тревоги, так что спать получалось только урывками (а ты знаешь, какой я бываю, если не отдохну!). А от гула бомбардировщиков в небе – жуткий звук, появляется как будто ниоткуда – у нас начинало колотиться сердце. Ненавижу эти самолеты, этих злобных хищных птиц, вылетающих из ада и покрывающих наши небеса мраком.
Газеты были в редкость, но иногда нам доставалась вырванная страница, которую тайком пускали из рук в руки. Известия часто противоречили друг другу, но одно было ясно: немцы приближаются, и быстро. Они прорвались через северную границу, их танки катили по пшеничным полям, виноградникам, садам. Ползли слухи о разграбленных и сожженных деревнях, изнасилованных женщинах, угнанных детях и тысячах расстрелянных крепких мужчин – чтобы некому было воевать. Если бы немцы дошли до нас, нам был бы конец. В этом никто не сомневался.
Две недели на Вель д’Иве любого бы доконали. Мы с Полетт уже задумали побег (совершить его, думаю, было бы нетрудно), когда пришел приказ об эвакуации. Это было ужасно, потому что нас с Полетт должны были разлучить. Ты знаешь, что ее муж вступил в Иностранный легион, и солдатских жен собирали вместе. Меня же должны были запихнуть в военный автобус, набитый простонародьем.
