Как-то к концу дня на площади в Понтаке остановился автобус из По, соседнего городка, и из него вышла небольшая группа беженцев. Вероятность того, что мы увидим знакомых, была очень невелика, но мы все равно смотрели на них во все глаза. Все-таки это были такие же, как мы, люди. Мой взгляд привлек неимоверно тощий старик с длинными седыми волосами и желтоватыми глазами. Он приближался к нам, опираясь на трость. Полетт вдруг вцепилась в мою руку.
– Что случилось? – спросила я.
– У меня галлюцинации!
– Ты о чем?
– Это мой отец!
Старик и правда оказался ее отцом.
Какие же чувства должны были охватить их обоих! Но, к моему удивлению, они вели себя так, будто не произошло ничего необычного, ничем не выдали то, что распирало их изнутри. Они медленно подошли друг к другу, обнялись и так застыли на какое-то время. Я видела глаза Старого, желтые, как предвечернее небо, пыльное и обветшалое, и было в них что-то диковатое, как во взгляде льва.
– Ну, будет, – наконец сказала я. – Пойдем отведем Старого домой. Его нужно накормить.
– Пожалуйста, – взмолился он. – Идемте в Лурд, прямо сейчас. Немцы будут здесь не сегодня завтра.
– Мы спрячемся в лесу, – ответила я. – Им нас не найти.
Старый покачал головой. Мы с Полетт вполне могли затеряться среди французов, но он был слишком заметен – немецкий еврей, происхождение видно невооруженным взглядом.
– Здесь оставаться опасно, – сказал он. – Спросите у женщин, с которыми я ехал.
Полетт постаралась уговорить его, и он с неохотой согласился пойти с нами на ферму. Трудно было устоять перед обещанием хорошей еды и более или менее уютного ночлега. Он провел в дороге уже несколько дней, плохо ел, мало отдыхал и, когда нашел нас, был уже на грани полного истощения.
Тем же автобусом приехал еще один беженец, Йозеф Каминский, тоже поляк. Он привез с собой душераздирающие рассказы о своем побеге из лагеря, захваченного немцами. В тот вечер он тоже был с нами. Мы развели костер, пекли картошку с грудинкой. К моему изумлению и большой радости, он сказал, что видел Ганса. Я была взволнована подтверждением того, в чем и так была в душе уверена: Ганс жив.
Я передала ему письмо для Ганса с моим адресом. Конечно, адрес я зашифровала и написала вымышленное имя, которое Ганс должен был узнать. Среди беженцев наладился обмен письмами, целая внутренняя почта. За следующие пару дней я отправила с десяток посланий разным людям и вскоре получила еще одно свидетельство того, что Ганс жив.
Это сообщение пришло через несколько дней от моего брата, который сам был в бегах. «Видели твоего мужа – он ехал на велосипеде где-то между Лиможем и Монтобаном», – писал он своим прямым, вертикальным почерком. Этого было достаточно.
Теперь оставалось только решить, когда (а не вообще – стоит ли) нам уходить и в каком направлении двигаться. Ручеек беженцев потек в начале лета, а к середине июля он разлился широкой рекой, но мы решили, что лучше сначала пощупать воду, а потом уж входить в этот поток людского горя и страха. Однажды утром нас с Полетт подобрал на дороге попутный военный грузовик, в котором ехали двое молодых людей. Они стали допытываться, откуда мы.
– Значит, с севера? – спросил тот, что сидел за рулем.
– Из Бельгии, – ответила я.
– А откуда из Бельгии? У меня там родственник живет.
Он видел, что мы говорим неправду, но я решила продолжать игру и с небрежным видом назвала какой-то город.
– А, так он как раз там и живет. Заправку знаете напротив ратуши?
Его приятель во весь рот ухмылялся. Это они расставляли нам силки.
– Не очень-то вы любезно себя ведете, – недовольно-жеманно сказала я. – Так-то вы разговариваете с женами военнопленных?
Я сама удивилась, но эта маленькая уловка сработала. Ухмылки испарились с лиц парней, и они прекратили расспросы. Наступила неловкая тишина, но лучше уж было молчать, чем продолжать разговор с этими неучтивцами.
Утро было росистое, свет солнца покрывал глянцем сено, во всю мощь колосились нескончаемые поля. На них были разбиты серо-зеленые палатки, около них рядами стояли койки. Большинство солдат предпочитали спать под открытым небом. Было, наверное, что-то успокаивающее в том, чтобы видеть над собой звезды, ведь эти точки света всегда нашептывают людям одно и то же, что бы там ни вытворяли люди на земле. Альфред много говорил о том, как природа помогает переносить тяготы войны, и теперь я понимала, что он прав. Нам столь много уже дано, и это нельзя отнять.
