Я, конечно же, вовсе не собиралась вступать в отношения с Вальтером Беньямином. Во всяком случае, в романтические. Я действительно никогда его не любила. Никогда не грезила о нем, как грезят о любимом. Но его страсть покоряла, его простодушным, настойчивым ухаживаниям невозможно было противостоять. Он устремлял на меня свой взгляд, и я, словно пойманное в его паутину насекомое, должна была подчиниться – или почти подчиниться. По правде говоря, я никогда не отдавалась ему целиком. Не разрешала себе. Я так и не стала его любовницей по-настоящему, в полном смысле этого слова.
Тогда, в пещере Великой Матери, мы впервые, как он говорил, «близко пообщались». Так потом будет всегда. У нас установился странный обычай, подразумевавший легкое приятное возбуждение и обманутые надежды, и Вальтер много лет маниакально следовал ему.
Он прижался ко мне, потом его губы приблизились к моему лицу. Я позволила ему поцеловать меня, правда сама не очень охотно отвечала. Я не проявляла активности, и он стал овладевать мной.
Он придвинул мою руку к себе, к тому твердому, что упиралось мне в живот. Брюки у него уже были расстегнуты и спущены до колен. Мне приятно было держать в руке его горячую плоть, змеистую, набухшую. Он очень скоро иссяк и выдохнул:
– Я люблю тебя, Ася. Я тебя люблю.
Я смутилась и ничего не ответила – может быть, нужно было, но там и тогда это было невозможно. В течение следующего месяца мы «близко общались» несколько раз и всегда так же, как тогда, в пещере: как-то вкось, тайно, почти незаметно. После мы никогда не говорили о том, что было между нами, как будто совершили что-то ужасное, о чем нужно молчать. До сих пор не понимаю, почему я сразу это не пресекла.
Дело в том, что телесность была для Вальтера чем-то второстепенным. Во-первых, из-за своей близорукости он на все смотрел не так, как другие. Все тут же переводилось в слова, формулировалось и вывешивалось на широкую стену его интеллекта. Даже эротическая сторона жизни тщательно вымарывалась из обычных телесных проявлений, правда от моего сопротивления угольки эроса часто разгорались ярче. Так происходит у многих мужчин: они страстно хотят невозможного. Когда ты даешь им что-то, они этим пренебрегают. Если же откажешь, они сведут тебя с ума, лишь бы вымолить это.
К концу лета мои отношения с Бернхардом вконец испортились, и я готова была навсегда расстаться с ним. Как-то раз, не подумав, я сказала Вальтеру:
– Хорошо, поезжай со мной в Ригу. У моей родни там дом, будем в нем жить. Дом деревянный, с черепичной крышей – когда дождь, она вся блестит, переливается. Тебе понравится.
По его лицу пробежала мрачная тень. Он посмотрел на меня с выражением печали, которым к этому времени успел овладеть в совершенстве, и вдобавок грустно опустил брови. Казалось, его душа сбежала сквозь глазницы и от Вальтера Беньямина осталась одна только оболочка. Меня это напугало.
– Что не так? – спросила я. – Разве ты не этого хочешь?
– Я люблю другую женщину, – проговорил он. – Ее зовут Юла, Юла Кон.
Такого поворота я не ожидала:
– А как же Дора, твоя жена? И сын? Неужели они так мало для тебя значат?
– Я от них сбежал.
– Вот как – сбежал, – сказала я, не в силах сдержать иронический смешок.
Мало того что он женат и у него ребенок, теперь выясняется, что есть еще и любовница. Я просто его очередная пассия – придворная дама при его троне.
– Прости меня, – произнес он. – Я обидел тебя? Прости, если сделал тебе больно.
– Не переживай, я не собиралась за тебя замуж.
– Дело не в этом, просто…
– Вальтер, пожалуйста. Все это не важно. Мне все равно. Жизнь – сложная штука. Я понимаю.
– Нет, важно.
Он сложил пальцы в кулак и поднес его ко лбу, что делал нечасто.
– Не важно, – сказала я. – Все мы совершаем ошибки.
Мне было неловко говорить эти избитые, бессмысленные слова. Вот что происходит с людьми в подобных обстоятельствах. Когда дело касается любви, даже интеллектуалы с блестящим философским умом начинают разговаривать друг с другом как идиоты. На следующий день я уехала в Ригу – через Неаполь, Рим и Флоренцию. Я знала, что Вальтер так дела не оставит. И мне почему-то казалось, что про Юлу Кон он все выдумал. Это была уловка, способ не связывать себя определенным образом действий.
Юла Кон была скульптором, так, во всяком случае, все говорили (я-то не видела в берлинских галереях ни единого ее изваяния). Это было, по всей видимости, вялое, почти растениеподобное существо. Потом Брехт просветит меня, что лучшее эссе Вальтера – о романе Гёте «Избирательное сродство» – вдохновлено сложностями в его отношениях с Кон. Образ, соответствующий ей у Гёте, – Оттилия, любовный идеал, который не может быть в полной мере воплощен в человеке. «Великое произведение всегда вырастает из боли», – говорил Брехт. Так это или нет, но Вальтер явно страдал, когда писал это эссе. Мука пронизывает это сочинение до последней фразы.
