Ганс не оставлял попыток добыть себе место на каком-нибудь корабле, отправлявшемся в Касабланку, мой брат тоже. Свою жену Еву и их маленькую дочку Тити брат препоручил мне. Наш план состоял в том, чтобы перейти испанскую границу. Путь вдоль моря был, по всей видимости, свободен, и пройти его было нетрудно. Из Испании можно было попасть в Португалию, которая считалась более удобным местом, чтобы переждать войну, чем Марокко. Португалия, конечно, должна была остаться нейтральной, а уровень жизни там был довольно высокий. Предполагалось, что все мы сможем встретиться, когда закончится нацистская зима, сколько бы она ни продлилась.
Ева и Тити пока остановились у знакомых в Монпелье, они должны были сесть в поезд, которым я поеду до испанской границы. Я отправила им телеграмму и сообщила точное время, но посадки на промежуточных станциях всегда заставляют меня нервничать: может случиться все, что угодно.
Поезд прибыл на станцию, но, как я и опасалась, ни Евы, ни Тити не было видно. Проводник крикнул:
– Посадка закончена!
Резко засвистел свисток.
Я бросилась к проводнику.
– Я жду родственников, – сказала я. – Мы должны были здесь встретиться.
– Мне жаль, мадам, – ответил он.
Зная, что, свесившись с подножки вагона, можно задержать отправление поезда, я так и поступила.
– Прошу вас, мадам! Пройдите в вагон! У нас же расписание! – настаивал проводник.
Я склонилась со ступенек, притворяясь, что ничего не слышу.
Через минуту, которая показалась мне десятью, раздался долгожданный пронзительный крик:
– Тетя Лили! Тетя Лили!
Ева бежала сзади, пытаясь догнать девочку.
Я заняла им места в вагоне рядом с собой, чем очень раздосадовала других пассажиров. Мерзкая старушонка, накрашенная так, что хоть в гроб клади, возмущалась:
– Нечего захватывать места! Во Франции это запрещено!
Но я проявила твердость.
– Это разрешено! – сказала я голосом, плавно поднявшимся на несколько регистров.
Переспорить меня не смог даже проводник.
– Нужно будет уточнить, – сказал он, когда обратились к нему.
Не успели мы усесться, как Тити заголосила:
– Тетя Лили, а у вас есть пирожное или шоколадка? Мама сказала, у вас есть.
– Прости, Тити, у меня для тебя ничего нет.
– Вот хлеб, – вмешалась ее мать, достала из сумки маленькую булку и отломила Тити кусочек. – Du pain, – сказала она по-французски.
Девочка схватила краюшку.
– По-немецки мы говорим «Brot». Тетя Лили, а вы говорите «Brot» или «du pain»?
Мы с Евой замерли. Если бы попутчики поняли, что мы из Германии, трудно представить, что могло бы произойти.
– Как давно мы с тобой не виделись! – воскликнула я, подхватив ребенка и усаживая себе на колени. – Красавица ты моя маленькая!
Я принялась гладить белокурые кудри девочки, чтобы отвлечь ее.
У Евы дрожала челюсть. К счастью, в вагоне (заполненном в основном солдатами) больше никто не обратил внимания на слова Тити. Взрослые нечасто слышат детей: их болтовня воспринимается как звучащая фоном музыка, слегка раздражающее, а иногда очаровательное щебетание, не несущее никакого смысла, если только ты не мать или отец.
