Старина Беньямин громко заговорил:
– Да, французы – гордецы, но я их всегда обожал. Ведь Париж был столицей девятнадцатого столетия. В нашем веке столица, конечно, – Нью-Йорк.
– Но вы-то берлинец, – сказала я. – Берлинцы – самые утонченные люди в мире.
– Берлинцев не существует, – ответил он. – Вы говорите о берлинских евреях или русских. Русские хорошо образованны и терпимы. Я имею в виду белоэмигрантов. В Берлине выходит больше русской литературы, чем немецкой. И это весьма прискорбно. Столицей двадцатого столетия должна была стать Москва.
Похоже, снова началась послеобеденная беседа за чаем.
– Вы были в Москве, доктор Беньямин? – спросила я.
Когда я произнесла это, он, кажется, покраснел.
– Да, один раз посетил. К сожалению, это невыносимый город. Большевики уничтожили все, в том числе свою собственную революцию.
– Насколько я понимаю, вы не марксист?
– Я никто.
– Вы писатель, – возразила Хенни Гурланд, – знаменитый критик.
– Знаменитых критиков не бывает, – сказал он. – Да, я критик. Вернее, был им. А теперь я, гм, – беглый еврей.
К полудню мы поднялись на возвышенность, с которой открылся потрясающий вид на Пиренеи, гряда за грядой переливавшиеся темнеющими оттенками синего. Позади нас склон круто уходил вниз, к долине; вдоль французской границы среди виноградников и сухого жнивья теснились деревушки.
На ветру над нами завис сокол, устремив взор на землю.
– Не беспокойтесь, – сказала я Беньямину, с некоторой тревогой смотревшему на птицу. – Это не стервятник.
– Если прижмет, любая падаль сгодится, – проговорил он. – Вот почему древние греки такое значение придавали похоронам. Никто не хочет, чтобы его расклевали птицы.
– Мексиканские индейцы как раз этого и хотят, – сообщил Хосе. – Старики взбираются на гору и отдаются на волю стихий. Дают птицам растерзать свои тела. Я бы тоже был не против.
– Надеюсь, они уже бывают мертвы, когда птицы на них набрасываются, – сказала я.
– Мертвее некуда, – подтвердил Хосе.
– Хосе, откуда ты это знаешь? – удивилась его мать.
– От отца.
Он произнес это как нечто само собой разумеющееся: откуда же еще?
Старина Беньямин сказал:
– Я в детстве очень увлекался культурой ацтеков.
– Ацтекские жрецы могли укокошить тысячу человек за неделю, – поведал нам Хосе. – Ножами с каменными лезвиями они выковыривали сердца и приносили их в жертву Уицилопочтли. Своему богу солнца.
– Они пытались предотвратить конец света, – сказал Беньямин. – Верили, что богу нужна от них эта страшная жертва.
– Сумасшедшие были люди, – заметила Хенни Гурланд.
– Они заблуждались не больше, чем люди многих других цивилизаций, – возразил Старина Беньямин.
Все замолчали. Я разломила хлеб, приобретенный два дня назад на поддельные продуктовые карточки, намазала на куски мягкий сыр, которым меня снабдил мэр Азема, и раздала их. Каждому досталось еще и по маленькому помидору.
Беньямин попросил разрешения:
– Можно угоститься, фрау Фиттко?
Я кивнула. В эти дни редко кто так соблюдал правила вежливости.
– Нам ведь предстоит долгий путь? – спросил он.
– Уже сегодня будете в Испании, – ответила я, – если мы поторопимся.
– То есть если нас не схватят нацисты, – уточнил Хосе.
– Хосе, сегодня неплохой день для альпинизма, – сказал Беньямин. – И нам повезло с компанией, правда?
Хосе лишь что-то буркнул себе под нос. Он явно не считал, что с нами ему так уж повезло.
– Будет дождь, – сказал он. – Носом чую.
– Ветер сильный, – заметила я, – так что, может, не даст облакам собраться над нами.
– Тех, кто в Альпы ходит, часто снежная буря накрывает, даже поздней весной, – продолжал Хосе.
– Очень оптимистично, – сказала его мать.
Тут у Старины Беньямина пробудились воспоминания о том, как он несколько десятилетий назад предпринял в Швейцарии прогулку с одной дамой, которая потом стала его невестой. Он долго рассказывал нам уморительную историю о своей нечаянной помолвке с этой женщиной, которую он едва знал.
Хосе, жадно внимавший Старине Беньямину, поинтересовался:
– Но вы все-таки на ком-нибудь женились?
– Да, и это тоже было ошибкой.
Хосе криво улыбнулся, и Беньямин объяснил, что его бывшая жена и сын сейчас в безопасности, в Лондоне, и он надеется снова увидеть их после войны.
– Мальчику почти столько же лет, сколько тебе, – сказал он Хосе.
Небо стремительно темнело.
– Нужно двигаться дальше, – сказала я.
Около часа нам предстояло подниматься по крутому, труднопроходимому склону. Согласно карте, впереди нас ждал резкий поворот вдоль хребта, с отвесным обрывом с одной стороны. Что еще хуже – как раз здесь основная тропа проходила в опасной близости от маршрута Листера, поэтому необходимо было соблюдать полную тишину.
В последующие переходы, когда я выучила маршрут наизусть, я могла перемахнуть через Пиренеи за полдня. Но тогда я шла в первый раз, да еще обхаживала очень больного человека. Иногда Старине Беньямину приходилось карабкаться на четвереньках: он вонзал в бока горы свои туфли, до несуразности неуместные здесь, полы пиджака взлетали, как крылья.
– Как волдыри? – спросила я.
– Лопнули, – сказал он. – Чулки промокли, но ногам стало легче. Обмен неплохой.
