Канл Даскеллин протяжно выдохнул. Тусклый зимний свет, падающий на его темную, почти по-лионейски смуглую кожу, не давал толком разглядеть лицо, однако Доусону хватило и того, что Даскеллин не стал спорить. И наверняка у него есть свой интерес, иначе он отказался бы от встречи.
– Самое время истинному духу Антеи пробудиться, – продолжал Доусон. – Эти псы думают, что они заправляют всей охотой. Их пора окоротить, и если мы будем дожидаться, пока принц Астер отправится под кров Иссандриана…
Молчание завершило фразу красноречивее всяких слов. Даскеллин дернулся в кресле и пробормотал проклятие.
– Вы уверены, что король так и сделает?
– Я слышал от него самого, – ответил Доусон. – Симеон прекрасный человек и прекрасный король, но ему нужны верные соратники. Он ждет случая поставить Иссандриана на место. И я ему этот случай обеспечу.
В проходе за его спиной послышались голоса и тут же стихли, на улице зацокали подковы. Канл вынул из кармана небольшую глиняную трубку и поднял руку. Служанка подошла к нему с тонкой свечой и, как только показался первый голубоватый клуб ароматного дыма, исчезла из виду. Доусон ждал.
– Каким образом? – спросил Даскеллин жестко, как на допросе.
Доусон улыбнулся: битва наполовину выиграна.
– Лишить Иссандриана силы. Отозвать Алана Клинна из Ванайев, рассорить Иссандриана с крестьянами. Разъединить приспешников.
– Мааса и Клинна?
– Для начала. У него есть и другие последователи. Но этого недостаточно. Их влияние так велико из-за разобщенности тех, кто еще помнит, что такое благородная кровь.
Даскеллин глубоко затянулся, огонек в трубке вспыхнул и вновь померк.
– Это и есть ваш заговор, – произнес он наконец.
– Верность королю – не заговор, – уточнил Доусон. – А настрой всей жизни. То, что мы должны демонстрировать постоянно. А мы проспали, и псы забрались в дом. И кому, как не вам, Канл, об этом знать.
Даскеллин постучал по зубам глиняным чубуком трубки и прищурился.
– Говорите, – кивнул Доусон. – Что бы ни было – говорите.
– Хранить верность королю Симеону – одно. Стать орудием Каллиамов – совершенно другое. Да, меня беспокоят перемены, которых добивается Иссандриан с кликой. Однако менять одного честолюбца на другого – не выход.
– Вы хотите убедиться, что я не Иссандриан?
– Да.
– Какие вам нужны доказательства?
– Если я помогу отозвать Клинна из Ванайев, обещайте, что не обернете дело к личной выгоде. Все знают, что ваш сын служит под командованием Клинна. Джорей Каллиам не должен сделаться протектором Ванайев.
Доусон моргнул.
– Канл… – начал было он, но, встретив прищуренный взгляд Даскеллина, осекся. Когда он вновь заговорил, его голос прозвучал неожиданно жестко. – Богом и антейским престолом клянусь: после отставки Алана Клинна мой сын Джорей не станет протектором Ванайев. Более того, клянусь, что никто из моего рода не получит выгоды от ванайских событий. А вы, друг мой, поклянетесь ли в том же?
– Я?
– У вас ведь там родственники. Или я должен думать, будто вы поддерживаете короля только ради выгоды?
Даскеллин сочно захохотал – рокочущий смех раскатился по залу так, что зима на миг отступила.
– Господь прослезился, Каллиам! Да вы нас всех сделаете образцом бескорыстия!
– Поклянетесь? – настаивал Каллиам. – Присоединитесь к тем, кто предан королю Симеону и ставит возрождение традиции выше собственной славы?
– Верные слуги трона, – с улыбкой произнес Даскеллин.
– Да, – по-прежнему жестко ответил Доусон, несокрушимый как кремень и твердый как сталь. – Верные слуги трона.
Даскеллин вмиг протрезвел.
– Вы всерьез?
– Именно, – подтвердил Доусон.
Темные глаза скользнули по лицу Доусона, будто силясь проникнуть сквозь маску. А затем – как и в предыдущие полдесятка раз, когда Доусон говорил с такими же людьми, разделяющими его стремления, – смуглое лицо осветилось гордостью, Даскеллина переполнили отвага и чувство причастности к великому и благому делу.
– Тогда да, – тихо сказал он. – Клянусь.
***
Разлом, видимым образом делящий город на части, был не единственным знаком размежевания. По обе стороны от мостов аристократия жила в просторных особняках у широких площадей, а прочий народ ютился в тесных улочках и проулках. Живешь к северу от площади Кестрель – ты высокопоставленный вельможа. Держишь конюшни у южных ворот – кровь в тебе благородная, но богатство ты изрядно поистратил. Город скрывал тайны, известные лишь его обитателям, и даже деление на улицы не отражало всего разнообразия: самые бедные из горожан искали убежища в старых руинах под городом и влачили дни во тьме и нищете, едва защищенные от зимней стужи.
