За креслом курфюрста стоял барон фон Виттернауф, министр курфюрста. «Это союзник, он меня герцогу представлял, будет и теперь за меня, иначе что он за советник и министр, раз дурного человека его высочеству предложил».
Еще четверых господ в покоях кавалер не знал, и не скажешь, за него они будут или против, а вот графиню, которая с подругой уселась у окна, он тоже считал своей союзницей, а как иначе, еще и недели не прошло, как она перед ним ложилась, юбки подбирала да ноги раздвигала. Хорошо, что хоть попа вильбургского нет, братца архиепископа, не то еще хуже пришлось бы.
А герцог наконец заговорил:
— А откуда у вас моя цепь?
Вот и повод вспомнить заслуги перед двором Ребенрее, но заслуги те были весьма деликатные, о них вслух лучше не говорить, поэтому Волков отвечал:
— Вы мне ее жаловали сами, ваше высочество, а за что, так это вам барон фон Виттернауф лучше расскажет.
Барон тут же склонился к уху курфюрста, зашептал ему что-то. Волков надеялся, что это пойдет ему на пользу. Герцог кивнул — видно, вспомнил. Да, он вспомнил, за что награждал кавалера.
А обер-прокурору благодушие герцога пришлось не по нраву, он посмотрел на Волкова и сказал:
— А знаете ли вы, милостивый государь, что распоряжением его высочества всем сеньорам земли Ребенрее воспрещается зачинать войны с соседями без высочайшего на то соизволения, даже промеж себя, не говоря уже о войнах и сварах с иными суверенами.
— Да, друг мой, — неожиданно поддержал графа барон фон Виттернауф. — Jus ad bellum есть прерогатива суверена, уж не возомнили ли вы себя таковым?
Волков даже руки поднял, показывая, что сувереном себя не мнит, но тут же пояснил:
— Бога призываю в свидетели, что ту войну начал не я. Признаюсь, первая распря вышла по моей вине, людишки мои по скудоумию порубили лес, принадлежащий кантону Брегген. Те приехали просить сатисфакции и были притом грубы, но меня тогда восьмой граф Мален, умнейший человек, царствие ему небесное, уговорил с ними распрю не длить и выплатить им сатисфакции. Я выплатил, тут у меня и расписка есть. — Он достал из-под колета кипу бумаг, нашел расписку и, приблизившись к столу герцога, положил бумагу. — Вот, ваше высочество.
Герцог на бумагу эту даже не взглянул, взял ее канцлер, прочитал и спросил:
— И что же дальше? Из-за чего же вы начали войну, неужто из-за десятка бревен?
— Десяток бревен — не повод для войны, — отвечал Волков. — Мой сеньор, — он опять поклонился курфюрсту, — велел мне с соседями распри не водить, так я и грубость их тогда стерпел. Даже когда браконьеров их на своей земле ловил, и то не вешал их, как полагается, а лишь учил да на их берег выпроваживал. У меня свидетели того есть, что отпускал браконьеров. И опять я с ними не заводил вражды, когда они через мой берег водили плоты свои, моим рыбакам сети разрывая, и тогда терпел их наглости.
— И когда же вы решили, вопреки воле сеньора, развязать распрю? — не унимался обер-прокурор.
— Лишь тогда, когда моего полковника Брюнхвальда, моего соратника и товарища, как холопа какого-то избили палками на ярмарке в Милликоне.
— Били палками? — переспросил его барон.
— Никто не вызывал его на поединок. Поначалу лаяли на него купчишки поганые, а потом и холопов на него натравили и стражников, просто множеством накинувшись на достойного воина и его людей, побили палками, нанеся ему увечья и позор. Коли нужно будет, он в том на Святой книге присягнет, — продолжал кавалер. — Как же мне было такое стерпеть?
— Да, сие причина уважительная, — сказал из-за кресла курфюрста барон фон Виттернауф.
Господа, что были в зале, обер-прокурор и даже сам герцог посмотрели на него неодобрительно, но даже граф Вильбург не нашелся что сказать. Ну а что тут скажешь, если деяние, свершенное горцами, было верхом грубости, которую никакой уважаемый человек простить не мог.
— Но слава Господу нашему, та распря завершилась благополучно, — продолжал кавалер, вынимая первый свой значительный козырь, он снова приблизился к столу и положил перед курфюрстом договор о мире между владетелем Эшбахта и землей Брегген.
Едва канцлер потянулся к бумагам, как обер-прокурор перехватил их, прочитал верхушку и бросил на стол.
— О, добрый господин, вы не только развязываете распри, вы также без ведома двора его высочества берете на себя смелость и мир сами заключать? Да кем вы себя мните?
Но Волков ничуть не смутился.
— Я посчитал, что совершил большую оплошность, ответив на оскорбление горцев, и решил, что и мир добуду сам, чтобы двору его высочества и его добрым людям лишних хлопот не причинять.
Тем временем фон Фезенклевер пролистал договор и, передав его барону, который так и остался за креслом герцога, негромко произнес:
— А договор-то неплох, взгляните, барон. — Он повернулся к кавалеру. — Вы сами писали договор?
— Я нанимал опытных юристов из Эвельрата и Лейденица, — отвечал генерал. — Но присутствовал почти на всех заседаниях, когда вел переговоры. Я в курсе всех пунктов договора.
Канцлер что-то шепнул герцогу. Волков уже чувствовал, что не зря посылал ему такие дорогие подарки.
Но обер-прокурор не унимался: