— Ну, так что, берешься? — спросил епископ.
— Сначала герб и шпоры, — сказал солдат, — если я сгину в этом городе, так хотя бы с гербом на щите.
— Будет тебе герб, сегодня же напишу брату письмо, завтра поутру выезжай, через два дня будешь в Ланне, еще через два дня ты кавалер. В кошельке сорок пять талеров и пять имперских марок. На талеры наймешь двадцать добрых людей себе в помощь, а марки отдашь офицеру, принц Карл поставил заставы вокруг города, ни в него, ни из него никого не впускает и не выпускает. Я думаю, ты договоришься с офицером.
Солдат молчал, все еще взвешивая кошель в руке. Уж больно неприятное было дело, и не знал он ничего о городе, в котором живет чума. И знать он не хотел, что там может быть «пострашнее чумы».
— Ну, что молчишь, — Густав Адольф фон Филленбург, епископ Вильбурга и Фринланда, смотрел на него, не отрывая глаз. — Берешься? На кону герб, слава и деньги!
Волков поглядел на огромный кошель, что лежал у него на руке, подкинул его, как бы проверяя его вес, и ответил:
— Берусь.
⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀
Для отставного солдата рыцарское достоинство — высшая благодать, открывающая многие запертые двери. Вот и Ярослав Волков не может устоять перед искушением получить посвящение, даже если взамен ему придется войти в чумной город и вынести оттуда Святые мощи. Были и до него наемники, пытавшиеся выполнить это поручение, но никто не вернулся, ведь в Фёренбурге властвует сама смерть, и опустевший город надежно хранит свои страшные секреты.
⠀⠀
Четвертый день с неба не сорвалось ни капли, дорога была почти сухой, хотя и изрядно разбитой. Все вокруг как-то вдруг расцвело. Стало ярким и сочным. Птицы не унимались, словно радовались солнцу. Щебетали без остановки, улетая ввысь над просыхающими полями. Было тепло и на удивление хорошо. Хотя лето уже закончилось.
Нога у солдата почти не болела, так что он мог ехать верхом, а не как старик в телеге. А если боль начинала донимать, он тут же звал Агнес, та с радостью шла и своими маленькими ручками снимала боль, шепча что-то под нос и поглаживая больное место. Чтобы не вызывать кривотолков, все это Волков делал вдали от посторонних глаз. Негоже доброму человеку прибегать к такому лечению, и Агнес это понимала. Агнес была умная. Неказистая, немного костлявая, но ловкая и смышленая. Боль, словно живая, отползала от рук девочки, пряталась куда-то вглубь, недовольная и мечтающая вернуться. Агнес косилась победно на Волкова, гордая и довольная, возвращалась в телегу, которую делила с Брунхильдой. Для них двоих пришлось обзавестись еще одной телегой. Солдат продал лишних лошадей, купил крепкого мерина да сукно, чтобы постелить поверх соломы, да подушки для молодых женщин. Чтобы они чувствовали себя хорошо на бесконечных дорожных ухабах. Управлял той телегой молодой монах брат Ипполит, которого настоятель отпустил в помощь солдату. Помощь оказалась не лишней. А монах и рад путешествовать, он был любознательным и хотел посмотреть, что там делается в мире за пределами его монастыря. Останется ли монах с ним дальше, солдат не знал. Это станет понятно после того, как Волков попадет на прием к монсеньору Августу Вильгельму, герцогу фон Руперталю, графу фон Филленбургу, архиепископу и курфюрсту Ланна.
Монах был нужен солдату. Они много разговаривали. Монах был почти в два раза моложе солдата, но знал почти в два раза больше. Волков самонадеянно считал себя умным, но понимал, что мало что знает кроме войны да разных земель, где бывал.
А брат Ипполит был настоящим книгочеем. Вечерами, когда монах садился говорить с Волковым, к ним приходили послушать и Сыч, и Ёган, и Агнес, даже насмешливая Брунхильда слушала, хотя и не переставала цепляться к монаху и насмехаться над ним. А тот мог говорить без конца: и про древних императоров, и про новые земли, открытые за океаном, и про Святое Писание, и про хвори, и про лекарства. А Волков все слушал и слушал, особенно про хвори, про чуму спрашивал. Слушал и запоминал.