— Блудная она, всем улыбается, всем отвечает. Нет, на простых и не смотрит, возницы да приказчики ей говорили, так она кривилась, а всем, кто в добром платье, улыбается. С одним таким и вовсе встала и говорила посреди улицы. Тот в добром платье был и при оружии, и цепь у него имелась. С ним вот и говорила. Меня гнала, чтоб я не слыхала, о чем. Но я слыхала. Уговаривались они нынче ночью свидеться. Тот, видно, богатый, портки у него так широки, что в них и двое влезут. И на лентах снизу подвязаны, и чулки у него белые, аж глаз ломит. И цепь серебра толстого. Сказал, что ночью, после захода придет. А сейчас она велела воду к нам в покои подать. Волосы моет и бесится, что рубахи свежей нету.
— А оружие у него какое? — спросил солдат. — Как у меня?
— Какое там, короткое, с локоть, а ручка в серебре, а у вас-то в золоте. Вам-то он не чета.
— Стар, молод?
— Молод, вам-то в сыны будет.
— Не спи, как она куда пойдет, за мной приходи.
— Так и сделаю.
Агнес поела и ушла в покои. Солдат даже усмехнулся про себя: «Бойкая шалава эта Брунхильда, хорошо, что взял с собой Агнес, она за подружкой присмотрит. В первый же день себе нашла забаву. Ну, а я гляну, что за господин этот в широких портках да при оружии».
Вскоре пришел Сыч. Жадно ел, рассказывал:
— Места в городе имеются, да только таких, чтоб все наши лошади вместились да двор под телеги был, не так уж и есть. Нашел один такой дом, просят два талера да двадцать крейцеров за месяц. Думаю, поторгуемся — уступят, на двух сойдемся. Но деньгу вперед требуют.
— Очень дорого, — мрачно сказал Волков.
— Так-то да, но всяк меньше, чем тут.
Тут спорить было бессмысленно. Нужно было быстрее отсюда уезжать.
— Ты спать пока не ложись, сегодня хахаль к Брунхильде придет.
Сыч сразу переменился в лице, от легкой беспечности и следа не осталось.
— Убивать будем? — спросил он, перестав жевать.
— Ополоумел, что ли? — солдат глянул на него. — За что ты собираешься его убивать? За то, что баба ему приглянулась? Так она многим нравится, ты всех резать станешь?
— Так она ваша баба, — протянул Сыч, — или нет?
— Моя. Наверное, — отвечал Волков неуверенно, — но мне не нужно, чтобы ты всех убивал, кто к ней приходит.
— Ничего я не понимаю, ваша она или не ваша?
— Тебе и понимать не нужно, сказал тебе не ложиться спать, вот и не ложись, — раздраженно буркнул солдат.
— Так не лягу, — пообещал Фриц Ламме по кличке Сыч.
Солдат видел, что Сыч явно недоволен, насупился. Но ничего больше говорить ему не стал.
Вскоре они поднялись к себе в покои, монах и Ёган уже были там, валялись на тюфяках, но никто не спал, монах читал вслух книгу, Ёган слушал. Солдат, не раздеваясь, завалился на кровать. Перина тут оказалась хуже, чем у барона Рютте. Но долго сравнивать перины ему не пришлось, вскоре в дверь поскреблись. То была Агнес.
— Нарядилась вся, пошла. Свистел он, — сообщила девочка шепотом.
— Ну, и мы пойдем, — сказал солдат, — монах, ты тут останься с Агнес.
Волков, Ёган и Сыч спустились в трактир. Там было уже немноголюдно, и за одним из столов сидела парочка: Брунхильда, хороша, как никогда, и юноша лет семнадцати из богатой, судя по его виду, семьи. Перед ними стояли высокие стеклянные бокалы с вином.
Брунхильда, как увидала солдата с его людьми, окаменела лицом, рот разинула, сидела ни жива ни мертва. Волков, Ёган и Сыч подошли к столу. Юноша, оценив ситуацию, храбро встал. Они постояли чуть-чуть, разглядывая друг друга. Ёган с усмешкой, Сыч с откровенной ненавистью, а солдат просто прикидывал, кто этот малец. А юноша храбрился, конечно, но страх до конца скрыть не мог, тем более что девушка тянула его за руку и шептала:
— Господин, не грубите ему, не думайте даже грубить.
И он не выдержал и срывающимся голосом, чуть не фальцетом, крикнул:
— Что вам от нас нужно, добрые господа?
— Да ничего не нужно нам от тебя, зарежем тебя, и всех делов-то, — мрачно сказал Сыч и взялся за рукоять кинжала, что носил на поясе.
— Да за что же? — удивился юноша.
— А чтобы женщин наших не касался, отродье чертово, — Сыч был настроен решительно.
Волков жестом велел ему замолчать и спросил у мальчишки:
— Кто таков?
— Удо Бродерханс, я сын выборного корпорала городских пекарей.
— Значит, невелика шишка, — заметил Сыч, — режем ему горло да в канаву с падалью, недалеко есть такая.
— Помолчи, — велел солдат. — А что ты здесь делаешь, Удо Бродерханс, с этой женщиной в столь поздний час?
— Я? — юноша не находил ответа.
— Да, ты, — подтвердил Ёган ехидно, — или тут еще кто с ней винишко распивал да ляжку ей гладил?
— Я… я…
— Он сказал, что любит меня! — выкрикнула Брунхильда. — Не трожьте его, он хороший.
— Когда полюбить-то успел? — удивился солдат.
— А, ну это меняет дело, — продолжал ехидный Ёган, — так ты, мил человек, пришел просить руки, а чего сватов-то не прислал? Недосуг небось было? Решил сначала девку-то опробовать, а потом уже сватов слать?
— Я… Нет, мне папенька жениться не велит. Я просто поговорить с госпожой думал. Просто…
— Поговорить, паскудник, врет еще, — свирепел Сыч.