Так оно и вышло, скоро они нагнали отряд, которым руководил кавалер Фолькоф.
— Они? — спросила Брунхильда.
— Они, — отвечала Агнес.
— Вот думай, что ты ему скажешь, почему мы ослушались, — сказала красавица, немного волнуясь.
— Уже все придумала, — спокойно отвечала Агнес. — Он еще спасибо скажет.
⠀⠀
Волков устал, после четырех дней в седле начало ломить ногу. Болела она еще с утра, и, честно говоря, он обрадовался появлению Агнес. И Брунхильде был рад, даже пекарю кивнул в ответ на его поклон, хотя напустил на себя строгость:
— Ослушались, значит, меня, слово мое для вас ничего не значит?
Брунхильда вдруг испугалась, с ней такого не бывало, раньше на все отвечала с вызовом, а тут стояла, руки ломала да косилась на Агнес, а вот Агнес, напротив, оставалась спокойна:
— Господин наш, дозволь говорить мне. Чтобы не слышал никто.
Кавалер дал знак, и все отошли.
— Глядела я в стекло…
— Ну конечно, я уехал, так ты из него и не вылезала. Зря я его оставил. Говори, что видела.
— Злой человек среди людей твоих. Погибели вашей хочет, хочет, чтобы вы там сгинули.
— Кто он?
— Не ведаю. Знаю, что есть. И знаю, что зла творить тебе не желает, боится. Принудили его. Может, ты сам знаешь, на кого думать?
— Может, и знаю, — задумчиво сказал Волков.
— Призови того, на кого думаешь, будем спрашивать, нам двоим он все расскажет.
Волков согласился:
— Сыч, скажи капитану, пусть дальше идет, а ко мне монаха приведи.
— Нашего монаха? — откликнулся Сыч.
— Нет, нового.
Отряд пошел дальше, а Волков сел на коня. Сыч пришел с монахом, отцом Семионом. И кавалер сказал:
— Пойдем-ка, отче, пройдемся вон до того леска. Сыч, с нами иди.
Так и пошли они: первый удивленный отец Семион, озирался через шаг, за ним Волков верхом, а за ними Сыч и маленькая, важная Агнес.
У леска остановился монах, заволновался:
— Что, дальше мне идти?
Чувствовал что-то неладное.
— Кто послал тебя? — холодно спросил кавалер.
— Я же говорил вам, господин рыцарь, послал меня…
Тут к нему подскочила Агнес и, заглянув ему в глаза, прошипела сквозь зубы:
— Не смей врать моему господину. Насквозь тебя вижу. Насквозь…
Монах аж отшатнулся, даже руку поднял, словно закрывался от чего-то, так и пахнуло холодом от девочки. Стоял, выпучив глаза от страха.
— Не смей врать, я все твое вранье увижу, — продолжила Агнес, но уже не так страшно, — будешь врать, тут и останешься, Сыч тебе горло перережет. Говори, что задумал.
Монах полез под одеяние свое ветхое, вытащил оттуда склянку, молча отдал ее девочке, все еще глядя на нее с ужасом.
— Господина отравить хотел? — догадалась Агнес, откупорила склянку и понюхала. Закупорила и спрятала в платье.
Монах отрицательно мотал головой.
— Что, не хотел травить господина? — продолжила она. — А кого хотел?
— Да не хотел я, но велено мне было, — выдавил брат Семион.
— Кто велел? — спросил кавалер. — Поп из дисциплинария, который тебя сюда посылал?
— Нет, тот велел идти и в сердцах людей ваших огонь веры поддерживать, а это…
— Ну! — рыкнул Волков.
— Канцлер Его Высокопреосвященства позвал меня ночью, говорил, не дай свершиться святотатству, не допусти разграбления храма Господня, пусть никто из этих грешников не вернется из чумного города.
— Отраву кто тебе дал? — спросил Сыч. — Канцлер собственной рукой?
— Никто не давал, склянка на краю стола стояла, у приора, он без слов на нее перстом указал, я и взял.
— Хитрый приор, — резюмировал Сыч.
Волков молчал, думал, и Агнес с Сычом молчали. А монах заговорил:
— Добрый рыцарь, прежде чем смерть принять, позволь помолиться.
— Так подохнешь, — зло буркнула Агнес, — ни молитвы тебе, ни причастия не будет, душегуб ты, отравитель. Геенна огненная тебя ждет, столько добрых верующих людей убить собирался.
Сыч поглядел на кавалера, ожидая его решения. А тот не торопился, видимо, что-то обдумывал, и произнес:
— А не сказал ли тебе отец Родерик еще чего, чем так не люб я ему?
— Ругал вас головорезом и псом, — отозвался монах, — а епископа Вильбурга вором. Более ничего не говорил. Господин рыцарь, об одном прошу, пусть брат Ипполит причастит меня, не со зла я взялся за греховное дело, видит Бог, не со зла. То кара мне за другие мои прегрешения, — брат Семион чуть не рыдал, он молитвенно сложил руки и продолжил: — Отказаться я хотел, да приор пригрозил, что расстрижет меня и клеймо расстриги на чело возложит, а если дело сделал бы я, то приход мне добрый сулил.
— И без причастия обойдешься, и не верьте ему, господин, лжив он, он и сейчас хитрит, думает от кары через набожность уйти, — сказала Агнес с неестественной холодностью, — хитрый он, но я его хитрость вижу. Велите Сычу, пусть его зарежет.
— Помолчи, — оборвал ее кавалер и велел монаху: — То, что ты сейчас сказал, повторишь епископу Вильбурга, а дойдет до разбирательства, так и архиепископу повторишь.
— Повторю, коли так, — обрадовался брат Семион. — Мне душегубство не мило. Не хочу душою пропасть.
— Агнес, дай отраву сюда.
Девочка вытащила склянку из лифа, отдала кавалеру. Тот спрятал ее в кошель.