— Э-эй-й-й ты-ы-ы-ы, слышишь меня, — разносился в тишине писклявый, почти скрежещущий голос, — знаааю, слышишь, куда ты сбежал, храбрец? Спрятался в свою нору-у-у-у-у? Сидишь там и дрожишь? Все тщета, мои чумные людишки уже с вами потискались, кого-то и облобызали, уж кто-нибудь из вас зачумлен. Эй вы, страшно вам? Знаю, страшно, вы зря пришли все сюда, сдохнете тут все. И виноват будет только он, этот ваш храбрец-рыцарь.
Все, кто был на винном дворе, завороженно слушали эти слова, не осмеливаясь пошевелиться. Люди боялись. Солдаты боялись!
Ждать было нельзя, кавалер это понимал, как был голый, так и полез на бочки у стен. Залез, стал вглядываться в ту сторону, откуда несся голос. И на той же крыше, что и в прошлую ночь, заметил черный худощавый силуэт. Его было хорошо видно в лунном свете.
— Ёган, арбалет, — сухо скомандовал Волков. — Хилли-Вилли, заряжайте мушкет.
Ёган, как был голый, достал арбалет, стал натягивать тетиву. Мальчишки тоже засуетились. А кавалер с ненавистью и нетерпением смотрел на этот силуэт, моля Бога, чтобы он не исчез.
— Не-ет, вы-ы-ы-ы са-а-ами виноваты, зачем шли с ним сюда, думали защиитит он ва-а-а-ас от язвы-ы-ы-ы? — завывал голос, омерзительно растягивая слова. — Нет, не защитит, так и жди-и-и-ите, скоро одного из вас кинет в жа-а-ар. Горя-я-я-ячка начнет жечь его изнутри. Кто из вас это будет? Следите друг за другом. Следите.
Ёган передал заряженный арбалет Волкову, тот взял и нетерпеливо спросил у мальчишек:
— Ну, скоро вы?
— Сейчас, господин, — отвечал один из них, — мушкет заряжен, фитиль разжигаем.
— А коли одного-о-о-о в жар бросит, — продолжал голос, — то и другие захворают, раз коготок увяз, то и всей птичке пропáсть. Все вы здесь перемрете, всех вас язва пожрет.
— Видите? — спрашивал кавалер у мальчишек, когда те влезли к нему на бочки. — Вон он у трубы стоит. Левее луны.
— Вижу, вижу его, господин, — заверил тот, что собирался стрелять, — далеко, думал он ближе, раз так орет громко.
— Далеко, но попасть можно, — заметил кавалер, поднимая арбалет.
— Попасть можно, — согласился мальчишка, тоже прицеливаясь. — Даст Бог — попаду.
— Говорите, когда палить, — попросил второй, поднося фитиль, — мы готовы.
— А-а-а потом, после жара… Нет-нет, бубоны сразу не пооявятся. Сначала придет ло-о-омо-о-ота-а-а, страшная ломота-а-а, — продолжал голос так противно, что Волков не выдержал:
— Пали!
И сам спустил тетиву, и почти сразу грянул выстрел оглушительно:
Вс-с-сш-ш-шпа-а-ах-х!
Так, что ухо у него заложило.
Волков не знал, кто из них попал, он или мальчишки, но крик оборвался, силуэт на крыше сложился пополам и исчез в темноте. Стало очень тихо, и тогда кавалер крикнул:
— Эй, ты где? Чего замолчал, а то нам интересно, что будет после ломоты?
Все, кто был на винном дворе, ждали, запищит ли снова мерзкий голос, но было тихо, как и положено ночью.
— Наверное, он забыл, — сказал Роха, — или дела у него какие появились. В общем, сказки закончились.
Кто-то засмеялся. И напряжение стало спадать.
— Ну, чего стали-то? — спрыгивая с бочки, произнес Волков. — Моемся все, кто был на вылазке, и оружие не забудьте отмыть. Кто не смоет с себя грязь — получит язву, помните, что этот демон пропищал?
Перед тем как лечь, он подозвал к себе брата Ипполита и попросил:
— Приглядывай за людишками, боюсь, как бы этот черт визгливый прав не оказался. — Молодой монах кивал, а сам боялся. Кавалер это видел: — Ну чего ты?
— Господин, а если кто занедужит, как быть? Не знаю я, как лечить его, — растерянно говорил брат Ипполит.
— Я и подавно не знаю, — отвечал Волков, — будем выносить их за ворота, в соседний пустой дом, а там как Бог даст. — Монах продолжал кивать головой. — Ты, главное, следи, чтоб хворых промеж здоровых не было.
Монах ушел озадаченный, вздыхал, спать не пошел, сел к костру, где грелись солдаты, что несли караул. А рыцарь спать-то лег, да вот только заснуть сразу не смог, уж больно нехороши были дела, чтобы сладко засыпать, не помаявшись перед сном.
⠀⠀
⠀⠀
— Ну? — спросил тот.
— Не открывает, паскуда, боится. Собратом меня называл, а сам не отворяет. Говорит: Скажи «слово», собрат. Какое ему еще слово?
— Скажи ему «соло скриптум» и назови его собратом.
— Чего сказать? — переспросил Сыч.
— «Соло скриптум»[20] — клич еретиков, — объяснил кавалер, — и зовут они себя собратьями или сотоварищами.
— Экселенц, откуда вы все это знаете? — удивился Сыч.
— Я с ними девять лет воевал, чего ж мне не знать, — холодно ответил Волков, — иди уже давай, вытащи его мне сюда.