— Отпустите их живыми, проявите милосердие, и пусть господина своего возьмут. — Поп смотрел на него хитрыми глазами.
— Объясни.
— С мертвых какой вам прибыток?
— А с живых какой? Они оружие снова поднимут.
— Слава, господин.
— Слава?
— Да, слава, господин. Отпустите их во славу Матери Божьей и дозвольте им взять своих вождей для упокоения.
Кавалер молчал, он никогда не думал о своей славе. И тут вдруг, в первый раз в жизни, ему представилась возможность немного прославиться. И что скрывать, даже мысль о славе была приятной.
— Отпустите их, — продолжал поп, — в городе Ланне о вас и так будут говорить, вы уже дважды побили еретиков, одолели мертвого доктора, убили знатного еретика, а если еще вернетесь с тем богатством, что тут захватили, так о том станут судачить неделями. А если еще и этих еретиков простите, так не только в Ланне о вас заговорят.
Чем дольше говорил отец Семион, тем заманчивее казались кавалеру его предложения. А мысли о славе становились еще приятнее. Да, кавалер понял, что действительно хочет, чтобы о нем говорили. И узнавали его щит. И не только в Ланне. Но пока он слушал умного попа, у него появился вопрос.
— А тебе-то зачем моя слава, какая твоя корысть? — спросил кавалер у отца Семиона.
Монах вздохнул и заговорил:
— Меня лишили прихода, — он помолчал, — толкнули на смертный грех, а когда вернусь, то, может быть, расстригут и лишат сана, или упекут в самый далекий монастырь, или вовсе кинут в подвал. Вот подумал я и решил, что при вас останусь, коли не погоните. Вы человек незлобивый, и вас любят холопы ваши, а если разрешите при вас быть, то и я не покажусь лишним, потому как свое благо от вашего не отделяю.
Не очень-то верил Волков словам, поп был хитер как никто, но насчет славы он прав. Славы кавалеру хотелось.
— Хорошо, — согласился кавалер, — отпусти еретиков. И пусть заберут рыцарей своих. Пусть похоронят их, как хотят.
— Эй! — крикнул отец Семион, подойдя к еретикам. — Заблудшие души, впавшие в ересь, запомните день сей. И запомните герб, что на щите рыцаря этого, это герб славного воина кавалера Иеронима Фолькофа, который добротой своею и во имя Господа и Матери Его отпускает вас с миром в надежде, что покинете вы ересь и вернетесь в лоно Истинной Церкви. Кавалер Иероним Фолькоф также дозволяет вам забрать вашего господина кавалера Ливенбаха и других рыцарей, что были с ним.
— Что-что-что? — к ним приковылял на своей деревяшке Роха и заглянул Волкову в лицо. — Ты что, отпускаешь их?
— Отпускаю, — сухо ответил кавалер.
— Да что с тобой, ты ли это, Фолькоф? — не унимался Скарафаджо.
— Я. И я слово свое сказал, обратно брать не стану.
— Они бы нас не отпустили, — заметил приблизившийся Пруфф.
— Мы не они. Капитан, выделите им одну подводу, пусть заберут своих офицеров.
— Как пожелаете, кавалер, но у нас подвод не хватит все увезти. Много добра захватили.
— Я сказал выдать им подводу, что вам не ясно, капитан? — Волков чувствовал, что злится все сильнее.
— Ясно, господин кавалер, но нам придется дважды сюда ездить, за раз мы все не увезем к себе в лагерь.
— Да хоть трижды, мы заберем все. Но подводу вы им выдайте.
— Как пожелаете, — поджал губы Пруфф.
Еретики не верили своему счастью, они вставали и кланялись Волкову, благодарили его.
— Они расскажут о вас многим, — тихо говорил отец Семион. — Нам это на руку, господин.
— Да, и особенно Ливенбахам, — добавил Роха, услышав слова попа. — Они точно захотят узнать, кто укокошил их родственничка.
— Пусть, мы убили его в честном бою, — отвечал кавалер. — Нам нечего стыдиться.
— И пусть бы убирались, — снова заговорил Пруфф, — может, вам это и нужно, но зачем же им подводу давать, когда нам самим их не хватает?
— Забудьте про подводу, капитан, — разозлился Волков, — расскажите, почему пушки у вас не стреляли, а если и стреляли, то в ворота, а не в еретиков.
— Мои пушки стреляли, — обиделся капитан, — мои пушки принесли нам победу.
— Я спросил, почему кулеврина не выстрелила и почему одна из картаун попала по воротам, а не во врагов? — зарычал кавалер. Его бесил Пруфф со своими вечными спорами.
Пруфф, как обычно, насупился, усы топорщились, губы скривил, стоял, молчал. А Волков не собирался заканчивать разговор:
— Ну, капитан, есть что вам сказать или вы только о подводах и добыче можете говорить?
В ответ Пруфф побагровел, засопел и пробурчал:
— Война есть война, тут всякое случается.
— Дозвольте сказать, господин, — вдруг произнес немолодой солдат, что стоял неподалеку.
— Кто таков? — сурово спросил у него кавалер.
— Канонир Франц Ринхвальт, господин.
— Говори.